Книга Новая сестра, страница 145 – Мария Воронова

Владик не так чтобы сильно удивился. Скорее даже обрадовался за нее:

— Ну вот видишь, как хорошо все складывается, – ласково сказал он.

Гулять по улице было холодно, и они зашли в кинотеатр, на какую-то комедию, которую крутили уже давно, и в зале почти не было народу. Они сидели вдвоем в последнем ряду, шептались и целовались, не обращая внимания на тени, двигающиеся по экрану.

— Как это хорошо?

— Кать, ну что ты, – Владик взял ее за руку, пожал, и пальцы его заскользили выше по ее запястью, нежно, легко, чуть-чуть щекотно. Должно быть приятно, но Кате показалось, что это жест не влюбленного юноши, а опытного любовника, и стало грустно.

— Как это хорошо? – повторила она.

Он приблизил губы к самому ее уху:

— Тебя восстановят в институте, это же здорово. Снова будем вместе учиться.

— Не вместе. Я год потеряю.

— Ничего. Все равно вместе. Зато будешь заниматься по моим конспектам. – Владик еще крепче прижался к ней и заговорил совсем еле слышно: – Я понимаю, что тебя тревожит, но подумай, для людей же лучше, если глазами и ушами органов будешь ты, а не какая-то там марамойка. Ты будешь сообщать только правду, а не сводить личные счеты.

— Это все равно непорядочно.

— Это типичное чистоплюйство, Катя, – Владик умел даже шептать строго, – выбора у тебя все равно нет, так надо сделать как лучше для всех, а не заламывать руки, как вон в кино. Ты радоваться должна, что так вышло, потому что органы предлагают сотрудничать далеко не всем.

Катя вздохнула и позволила его руке прогуляться по своей коленке. Владик добрался в этот раз совсем высоко, до самого края чулка и потрогал полоску голой кожи. Сердце сжалось от предчувствия неизбежного, а он гладил ее бедро совсем неприлично высоко, и шептал, что стать агентом нисколько не стыдно (ни он, ни она ни разу не произнесли слово «стукачка», хотя именно ею Кате предстояло сделаться), а в какой-то степени даже благородно. По-настоящему близких людей надо будет предупредить, чтобы в ее присутствии ничего себе не позволяли, а остальных… А остальные сами будут виноваты. Нечего распускать языки почем зря, нормальные люди понимают, что своими разговорчиками они ставят под удар не только самих себя, но и тех, к кому обращаются. Они о тебе не волнуются, почему ты должна за них волноваться? Главное, органы хороших агентов берегут и ценят, значит, Катя с Татой не попадут в «Кировский поток», их не вышлют из города. Катя ладно, она со своей специальностью не пропадет, медсестры всюду нужны, и Тамаре Петровне, хирургу мирового уровня, тоже везде будут рады, но зачем ей на старости лет такие приключения? Пожилые люди очень плохо переносят долгую дорогу в теплушке и перемену климата, если старшую Холоденко вышлют, то есть очень серьезный риск, что до следующей весны она не доживет. В общем, надо соглашаться, тут и думать нечего. Это единственный способ уцелеть.

Катя понимала, что он прав, и что прикосновения его ласковой руки к ее бедру должны быть приятны, но душа противилась и тому и другому.

Потом они виделись еще несколько раз, и Владик говорил, что не станет убеждать ее в том, что это почетный труд на благо родины. Это, конечно, сказка, для кого-то последний рубеж перед сумасшествием, а они с Катей реалисты и понимают, что машина работает на истребление прежней России, и не остановится, пока не перемолотит все, что от нее еще осталось. Поэтому долг благородных людей – выжить, сохранить себя любой ценой, чтобы возродиться, когда машина захлебнется в крови. Пока благородные люди безропотно позволяют себя истреблять, их места занимает тупое и подлое быдло, которое хорошо умеет только одно – пресмыкаться перед начальством. «Посмотри сама, Катя, все приходит в упадок, – патетически восклицал Владик, будто ему было не двадцать пять лет, а семьдесят, – а все потому, что мы не хотим идти на компромисс. Лучше ты будешь сотрудничать, а заодно хорошо лечить людей, чем ты сгинешь в лагерях, а твое место в больнице займет какая-нибудь Овсянникова, у которой полторы извилины в голове, и те от щипцов для завивки».