Книга Вечный шах, страница 35 – Мария Воронова

Пребывая в глубокой тоске, на втором курсе я забрела на заседание студенческого научного общества по психиатрии не потому, что интересовалась, а просто сил не было проводить вечера дома в одиночестве.

Я тогда мало что понимала в этой области, но в целом предмет показался любопытным. Взяв в библиотеке учебник, я за неделю прочитала его и на следующее заседание пришла уже малость подкованной. Задавала вопросы, которые не показались праздными руководителю кружка, вызвалась сделать небольшую техническую работу для аспиранта. Ему нужно было составить список иностранной литературы, а я окончила английскую школу и умела красиво писать (тогда машинки с латинским шрифтом были в большом дефиците и ссылки на иностранные источники разрешалось вносить от руки).

Так началась самая волнующая пора в моей жизни…

* * *

В понедельник Ирина первым делом заглянула к Дубову, чтобы вернуть его записи. Анатолий Иванович был занят важным делом – заправлял свою любимую перьевую ручку чернилами.

Ирина затаила дыхание. В первом классе Егора тоже заставляли писать такими ручками, и она прекрасно знала, что тут одно неосторожное движение, и будешь отмывать от чернил весь дом, а неаккуратно закрутишь, не дотянешь, и прощай портфель со всем содержимым. Иногда ручки проливались, несмотря на все меры предосторожности, так что Ирина была счастлива, когда детям разрешили писать шариковыми. Правда, мама возмущалась, что легкая шариковая ручка испортит ребенку почерк, но в студенческие годы это все равно происходит. Когда ведешь кучу конспектов, не до каллиграфии.

Дубов закрыл чернильницу и улыбнулся:

— Ну как, Ирина Андреевна, помогли вам мои записки?

Положив бумаги ему на стол, Ирина энергично кивнула.

— Ничего не насторожило?

— Ну что вы, Анатолий Иванович.

— Нет, вы, пожалуйста, не стесняйтесь. Критика сверху и критика снизу – дело хорошее, но критика от равного – самое лучшее.

— В таком случае… – Ирина замялась, – даже не знаю, как сказать.

— Без страха и сомнений.

— Меня несколько смущает… То есть я вижу, что вина убедительно доказана, но все доказательства получены только благодаря признанию Кольцова.

— Не только, – кивнул Дубов, – но преимущественно, тут вы правы.

— Как же он не понимал, что сам себе роет могилу?

Анатолий Иванович нахмурился и аккуратно поставил готовую к работе ручку в чернильный прибор.

— Меня это тоже поначалу беспокоило, Ирина Андреевна. Больше того, проецируя ситуацию на себя, я недоумевал, ибо был твердо уверен, что на месте подсудимого молчал бы в тряпочку, и в таком случае дело никогда не дошло бы до суда.

— Вот именно.

— А потом я вспомнил, что для того, чтобы оказаться на месте Кольцова, нужно убить двенадцать девушек и глумиться над их телами. Поскольку я никогда не делал подобного и не чувствовал к этому склонности, то предположил, что мы с подсудимым все-таки разные люди и мыслим совершенно по-разному. Во-первых, хоть судебно-психиатрическая экспертиза признала его вменяемым, психически здоровым человеком его тоже не назовешь. Согласитесь, если человеку приходят в голову идеи убивать для собственного удовольствия, значит, у него в голове сбиты какие-то важнейшие настройки и в целом он мыслит иначе, чем мы с вами. Я не специалист в области душеведения, но рискну предположить, что в глубине души Кольцов тяготился собою, страдал от своей мании, желал помощи, и наш уважаемый психиатр нашел к нему подход. Возможно, достучался до каких-то остатков совести или зашел с чисто практической стороны. Сказал, что раз милиция в тебя вцепилась, то не отвяжется и доказательства найдет, в этом будь спокоен. Так что лучше пиши явку с повинной, это твой единственный шанс сохранить себе жизнь. Кроме того, мог пообещать, что судебно-психиатрическая экспертиза признает его невменяемым.