Книга Вечный шах, страница 113 – Мария Воронова

Дубов развел руками:

— Теперь не спросишь, а самому гадать – дело пустое, чужая душа – потемки! Не исключено, что научное тщеславие. Запутывая следы и отводя подозрения от Смульского, Евгений Степанович набросал психологический портрет, максимально далекий от Бориса Витальевича, и он по несчастью совпал с личностью Кольцова. Вот Петровский и возжаждал славы прорицателя. Или он решил, что вылечил своего приятеля Смульского от мании, тот раскаялся и дал честное пионерское, что больше так не будет, но менты-то ищут! А вдруг найдут? Но тут как по волшебству появляется Кольцов, и вуаля! Дело раскрыто, тема закрыта. Живите спокойно, Борис Витальевич!

— Все равно как-то странно, – протянула Гортензия Андреевна, – как уважаемый и компетентный психиатр согласился на такое ужасное нарушение профессиональной этики и вообще всех человеческих понятий?

— Возможно, Смульский знал о нем что-то неприглядное и шантажировал его?

— Что-то более неприглядное, чем укрывательство маньяка?

— Вы правы, поведение, мягко говоря, странное, но зато все сходится, – сказала Ирина. – Из соображений безопасности Петровский не мог вести никаких записей, поэтому при каждой встрече передавал Кольцову координаты двух-трех тел, сколько запоминал со слов Смульского. Все приходилось из уст в уста, любая бумажка могла оказаться роковой, как у шпионов. Иннокентий Михайлович добросовестно заучивал информацию во время конфиденциальных бесед с психиатром, а позже озвучивал следователю, и все катилось как по маслу, пока Петровский не умер.

— Но почему тогда Кольцов сразу не признался, что оговорил себя?

— А кто ему доложил о смерти психиатра? – фыркнул Дубов. – В любом случае тот ясно дал понять бедняге, что шаг вправо шаг влево, и ребенок выкидывается из протокола. Да, пожалуй, так все сходится и становится понятным, почему Смульский так легко признался, все-таки лучше за непреднамеренное убийство отсидеть и выйти, чем быть расстрелянным за серию.

— А еще лучше гулять не пойманным преступником, – заметила Гортензия Андреевна не без яда, – чего его вдруг понесло сдаваться? Все же нормально шло у него. Ну закричала девушка, но никто не обратил на это внимания. Кстати, тогда, получается, и дед в доле?

— Какой дед?

— Свидетель с чайником. Он ведь четко сказал, что слышал именно оскорбления, а не крики о помощи, иначе, мол, обязательно принял бы спасательные меры. Наврал, что ли, как и все на этом суде?

Ирина нахмурилась. Действительно, неужели симпатичный старичок тоже подставной? Обидно, если так. И вдруг все стало ясно, как будто Вика сама шепнула ей правду.

— Нет, Гортензия Андреевна, не наврал. Вика не звала на помощь, потому что она не верила, что кто-то откликнется на ее зов. На собственном горьком опыте она знала, что никто не протянет тебе руку, когда ты в беде. Знаете, это, конечно, смелое предположение, но думаю, что девушки обычно сами садились к Смульскому в машину. Сначала он с ними слегка флиртовал в институте, а потом подкарауливал где-нибудь на нейтральной территории. «Здравствуйте, какая встреча, давайте подвезу!» Ну неужели не сядешь в машину к знакомому человеку? Не исключено, что Викина подружка похвасталась ей незадолго до исчезновения, что вызвала интерес такого шикарного мужчины, Ткачева тогда не придала этому значения и не рассказала в милиции.