Книга Прибавление семейства, страница 11 – Мария Воронова

В общем, это собрание выгодно отличалось от обычной нудной говорильни.

Ирине было немного стыдно, что она почти влюбилась в зашоренного коммунистического долдона, но сердцу не прикажешь. Все равно оно вздрагивало, когда она встречала в универе Илью Максимовича, несущегося подавлять инакомыслие с нехарактерной для партийного функционера скоростью.

Надо было его презирать, а она млела. Больше того, в голову начинали закрадываться предательские мысли, что Чернов, естественно, не прав, но не на все сто процентов. Так ли уж необходимо морочить студентам головы теорией, которая не признана никем, кроме тебя самого и нескольких сотрудников кафедры, склонившихся не перед убедительностью научных аргументов, а перед обаянием твоей личности? Университет все-таки государственный, и твое имя пока не носит… С другой стороны, мир меняется, значит, меняется и представление о нем, строгие рамки марксизма становятся тесны. В любом случае прав тот, кто за развитие, а не тот, кто за бессмысленные запреты.

Неизвестно, чем бы кончилось противостояние упертого коммуниста и не менее упертого сторонника свободы мысли, но в День Победы Чернов пришел в медалях, и выяснилось, что в сорок третьем году он, прибавив себе два года, сбежал на фронт и прошел до самого Берлина, причем воевал примерно там же, где Зиновьев, и даже награды у них одинаковые. Мужчины обнялись, выпили, и помирились. Илья Максимович прекратил гонения, а Зиновьев вроде бы перестал продвигать свою концепцию. Хорошо это было или плохо для науки, Ирина не знала. На лекциях профессора она с увлечением слушала рассказы об исторических личностях, а теоретические выкладки пропускала мимо ушей, считая, что мир слишком сложная штука, чтобы его можно было объяснить чем-то одним.

Иногда, мечтая о Чернове, Ирина представляла, какой должна быть жена у такого интересного мужчины. В воображении рисовалась то фантастическая красавица, то, наоборот, отвратительно бесформенная субстанция, от которой пойдешь гулять даже ценой карьеры.

Оказалось, ни то ни другое. Однажды в универе распределяли билеты в театр, где, кажется, при отсутствии нормальных пьес взялись инсценировать протоколы производственных совещаний. Зрелище обещало стать невыносимым, но не пойти было нельзя, силами студентов и школьников требовалось продемонстрировать граду и миру, что подобное искусство пользуется спросом у советских граждан.

Для лучшего понимания великой пьесы прихватили с собой несколько бутылок рислинга, чтобы распить в антракте, но, увидев в фойе Чернова с женой, отказались от этого плана. Илья Максимович начал искоренять пьянство в студенческой и преподавательской среде еще задолго до генеральной линии партии, что, конечно, не добавляло ему народной любви.

Ребята сокрушались, что еще полтора часа придется смотреть этот бред на сухую, а Ирина исподтишка глазела на жену Чернова и удивлялась, насколько она не соответствует образу коммунистической супруги.

Это оказалась совершенно обычная, даже невзрачная женщина средних лет, одна из многих, на которых не остановится глаз.

Высокая, крупная, нос картошкой, жена Ильи Максимовича, наверное, в молодости не была даже хорошенькой, и с годами не приобрела того специфического лоска, по которому сразу видно номенклатурную супругу. Похоже, Чернова просто нацепила на себя первое, что под руку попало, расчесалась и пошла, даже не накрасившись. Наверное, простые черные брюки сшили лучшие портные города, а пушистый ангорский джемпер был куплен в закрытом распределителе, но на нескладной фигуре Черновой все это выглядело не лучше продукции фабрики «Большевичка». В общем, Чернова показалась Ирине живым воплощением сакраментального и риторического вопроса «и что он в ней нашел?».