Книга Варяг III, страница 46 – Иван Ладыгин

Сам Берр, стоя на носу своего флагмана, живописно заложив руки за спину, руководил погрузкой. Его слаженная команда работала быстро и молчаливо. Добротные, пузатые суденышки один за другим принимали на борт свой тягостный груз — человеческое горе, страх и отчаяние.

Эйвинд замер, перестал жевать. Что-то было не так… Он не мог понять что именно, но его внутренний сторожевой пес поднял уши и зарычал тревожным рыком. Он отшвырнул остатки рыбы в воду и стал вглядываться в медленно двигающуюся к сходням толпу. Вот старая, сгорбленная женщина, с трудом передвигающая ноги, опираясь на самодельную палку. Вот мужчина средних лет, сурово ведущий за руку маленького, испуганного сынишку. Вот бледная, похожая на привидение девушка, прижимающая к груди корзинку с хлебом… Молодые, зрелые, дети…

И тут его осенило!

Среди этого потока беженцев не было ни одного «настоящего» старика. Ни одного седого, но все еще грозного ветерана! Ни одной древней, сморщенной карги с веретеном, чьи пальцы помнили еще песни давно умерших скальдов. Были люди в возрасте, но не доживающие свой век старцы.

Он бросился вперед, его люди, видя озабоченность и внезапную тревогу на его лице, тут же схватились за оружие и плотной группой последовали за ним, расчищая путь в толпе.

Гранборг, покидаемый своими жителями, был пуст и зловеще тих. Опустевшие дома с заколоченными ставнями смотрели на них слепыми безжизненными глазницами. На главной площади, у подножия древнего ритуального камня, он и нашел всех этих ворчунов…

Их было человек двадцать. Может, тридцать. Не больше. Все — старики. Настоящие. Седовласые и морщинистые, с иссохшими, но все еще цепкими и сильными руками.

Они спокойно и методично готовились к последней битве. Одни с любовью точили свои боевые топоры и секиры. Другие, щуря выцветшие от старости глаза, проверяли тетивы на своих длинных луках: они ласкали дерево с нежностью, с какой гладят кожу любимой женщины. Третьими были воительницы, что смогли дожить до глубокого заката. Они прилаживали к щитам новые, блестящие металлические умбоны. Их глаза… горели. Горели тем ровным, холодным огнем решимости, который Эйвинд видел лишь у самых отчаянных юнцов, идущих на свой первый, смертельный бой.

— Эй! — громко крикнул Эйвинд. — Вы что тут делаете? Приказ конунга был ясен, как вода в горном ручье! Всем, без исключения, грузиться на корабли! Здесь нам ловить нечего! Скоро Торгнир нагрянет сюда со всей своей оравой головорезов! Вам что, смерти захотелось?

Один из стариков с неким достоинством повернулся к нему. Он был высок и могуч, как столетний дуб.

— Юноша… — хрипнул он. — Нам плевать на приказы твоего конунга. Это наш дом. Мы здесь родились. Здесь впервые поцеловали девушку. Здесь растили сыновей и хоронили отцов. Здесь нас, старых пней, и похоронят. А боги… боги сегодня даруют нам великую честь. Последнюю честь воина. Умереть в бою. С оружием в руках. Не в постели, скуля от немощи. Верно, братья и сестры?

Его слова были встречены единодушным гулом одобрения. Эти беззубые старцы и старухи кивали, и в их выцветших глазах светилась последняя, собранная по крупицам, решимость.

— У меня приказ сжечь этот город, — тихо, почти апатично сказал Эйвинд. Впервые за долгие годы он чувствовал себя не в своей тарелке. Молодым, глупым, неправильным. — Сжечь дотла.