Книга Варяг II, страница 49 – Иван Ладыгин

В последнее время я сильно поднаторел в экспромтах… Это была живая, рождающаяся на глазах баллада о настоящем. О воине, что бредет сквозь кромешную тьму и свирепые бури, теряя товарищей, падая в грязь, истекая кровью и снова поднимаясь. Он не знает, ждет ли его впереди свет, есть ли этот свет вообще, или впереди лишь новая тьма. Но он идет. Потому что должен. И его сила — не в накачанных бицепсах и не в остроте его клинка. Она — в несгибаемом духе, что теплится в его груди, как последний, почти угасший уголек в остывающем очаге долгой зимней ночью. И этот маленький, упрямый уголек зовется надеждой. Надеждой, что не гаснет, не может погаснуть, даже в самую долгую, холодную и безнадежную ночь.

Я пел и о своем пути. И о пути Альфборга, замершего на краю пропасти. И каждый в этом зале — и Лейф, и Торгнир, и старый дружинник, и юная девушка — слышал в этой песне что-то свое. Свою боль. Свою борьбу. Свою надежду.

Когда последний аккорд растаял в дымном спертом воздухе зала, наступила абсолютная тишина. Казалось, даже пламя в очаге замерло. А затем эту тишину разорвал гром восторженных криков, стука деревянных и роговых кубков о столешницы. Зал рукоплескал, вскакивая с мест, сотрясая древние стены. Лица, еще недавно хмурые и подозрительные, теперь сияли неподдельным восторгом.

Эйвинд светился как начищенный медный таз. Он вскочил, тряся над головой переполненный элем рог, и проревел на весь зал, заглушая общий гам:

— ЗА РЮРИКА! МОЕГО БРАТА! ЗА СВОБОДУ И НАДЕЖДУ!

Пир перешел в новую неистовую стадию. К нашему столу потянулись люди — старые воины, чтобы выразить уважение крепким рукопожатием, молодые парни — с восхищенными взглядами, девушки — с заигрывающими улыбками, чтобы поймать наш взгляд, предложить кубок, дотронуться до рукава. Одна из них, темноволосая, с глазами, как две спелые черники, скользнула рядом со мной, наливая мне в рог густой мед.

— Пей, скальд-целитель, — прошептала она, и ее пальцы слегка коснулись моей руки. — Твоя песня растопила лед в моем сердце.

Я вежливо улыбнулся, взял рог и отставил его в сторону. Затем отвернулся, делая вид, что смотрю на Ульрика. В мыслях я видел только одно лицо — поцелованное солнцем, с ясными, как вода в горном ручье, глазами и упрямым, решительным подбородком. Лицо Астрид.

В какой-то момент шум и хмельной угар стали вконец невыносимыми. Голова раскалывалась, а чужие восторги и похвалы начали казаться фальшивыми. Мне отчаянно хотелось передохнуть. Глотнуть одиночества.

Я извинился перед Ульриком, который кивнул с пониманием, и выбрался через боковую дверь во внутренний двор цитадели. Ночь встретила меня ударом холодного чистого воздуха. Она была ясной и беззвездной. Лишь огромная и безразличная луна заливала серебристым светом бревенчатые стены, крыши домов и утоптанную, мерзлую землю.

Я вздохнул полной грудью, пытаясь очистить легкие от смрадности пира, и почувствовал, как меня понемногу отпускает.

Следом за мной, тяжело пошатываясь и спотыкаясь о порог, вышел Эйнар. Он был изрядно пьян — впервые за все наше долгое и опасное путешествие. Его обычно хмурое лицо расплылось в блаженной, простодушной ухмылке. Он тяжело опустил свою здоровенную лапищу на мое плечо.

— Ну, парень… — прохрипел он, и от него пахло перебродившим элем и искренней, пьяной нежностью. — Кажется… дело-то… спорится. Ха! Старик, гляди, на ноги встал. Союз будет. Сигурду с Ульфом хвост прищемим. Держись… — он качнулся и с силой, по-дружески хлопнул меня по спине, от чего я кашлянул. — Весь Буян… на тебе.