Книга Бремя власти I, страница 45 – Иван Ладыгин

Я начал с отжиманий. Пятьдесят. Пальцы впивались в ворс, локти «горели». Пот проступил на лбу.

Затем приступил к прессу. Семьдесят подъемов. Живот пылал огнем, но под кожей уже начинали потихоньку угадываться твердые валики, которых никогда не было у изнеженного Николая.

Далее Приседания. Шестьдесят. Бедра дрожали, но судорогой их не сводило.

И вишенка на торте — бой с тенью. Быстрые удары, уклоны, подсечки в тишине покоев. Движения становились четче, резче. Тело вспоминало старую пляску смерти.

— Ты с ума сошел? — бубнил Николай, наблюдая за этим адским утренним ритуалом. — Еще ночь! Спал бы!

— Сила не приходит сама, принц, — мысленно парировал я, ловя дыхание после серии ударов ногами. — Ее выковывают. По капле. По капле пота. По капле крови. Сейчас — пот. Позже, не сомневаюсь, будет и кровь.

Я закончил, когда за окном заалела полоска зари. Тело было мокрым, но легким. Голова — ясной. После душа я тут же заказал у слуг завтрак: яичницу с хрустящим беконом, гору тостов и огромную чашку черного кофе. Слуги принесли поднос, едва скрывая зевоту и удивление — император, оказывается, встает раньше птиц? Я ел с аппетитом голодного волка, чувствуя, как калории превращаются в энергию, затягивая микротрещины в измотанном теле.

Но мою трапезу самым наглым образом решили прервать: в дверь врезались три гулких удара. Как обухом по пустой голове.

— Ваше величество! Доброе утро! — в комнату ввалился Федор Игнатьевич. От него пахло дешевым табаком и кислым вином. Его багровое лицо сияло неестественной бодростью выпивохи, успевшего опохмелиться. — Сколько можно нежиться⁈ Солнце уже в зените! Сильным лежкой не станешь! Пойдемте на плац! Да поживее!

Учитель фехтования явно получил от Меньшиковой указание «не давать императору расслабляться». Или просто хотел сегодня отработать свое жалованье по-быстрому.

Я покорно кивнул, доел последний кусок бекона и потянулся за тренировочным камзолом. Через пять минут мы уже были на улице в окружении моих бравых гвардейцев. Хотя бы Рыльского рядом не было. И то хлеб…

Дворцовый плац оказался небольшим, но аккуратным пятачком, засыпанным желтым песком. Когда только успели его оборудовать? С одного конца стояли вкопанные столбы для мишеней, с другого — небольшая стойка с деревянными мечами и саблями. Федор Игнатьевич, пыхтя, сунул мне в руки тяжелую дубовую рапиру.

— Ну-с, ваше величество! Покажите, как усвоили вчерашние азы! Стойка! Выпад! Парирование!

Я начал. Нарочито неуклюже. Ноги путались, рапира дрожала в руках, будто живая змея. Я тыкал ею в воздух, как вилами, забывал прикрываться, спотыкался на ровном месте. Федор парировал мои «атаки» одной левой, еле скрывая презрительную усмешку.

— Эх, ваше величество… — вздыхал он, отбивая очередной мой нелепый выпад. — Мышцы дряблые! Реакция — как у пня! Надо больше работать! Много работать! И меньше вина! А то я смотрю, у вас глазки пухлые…

Но зрителей наш «спектакль» привлек. На балкончике над плацем, укрытые утренней тенью, собрались фрейлины. Шелест шелков, сдержанный смех, восхищенные вздохи: «Ах, смотрите, государь тренируется!», «Какой он… упорный!», «А учитель-то страшный какой!». Среди них, холодным изумрудным пятном, выделялась София Верейская. Она стояла чуть в стороне, опершись на перила, и смотрела на меня не восхищенно, а… Как на неудачную, но потенциально интересную добычу. Ее взгляд буравил спину. Я почувствовал его физически… Холодное прикосновение чужого внимания.