Книга Сегун I, страница 69 – Иван Ладыгин

— Но я… — я попытался возразить, но Нобуру поднял руку.

— Лучше поешь, Кин. Даже воину нужны силы. Особенно тому, чья битва ведётся не на поле боя, а здесь. — он постучал пальцем у своего виска.

Мне нечего было сказать. Решение за меня приняли другие. Сначала Нейра. Теперь вот — Нобуру. Я лишь кивнул, чувствуя странный коктейль из облегчения (я не один) и новой, острой вины (я втянул его в это). Я сел, и жена Кэнсукэ, появившись бесшумно, как тень от движущегося облака, поставила передо мной миску с белым, дымящимся рисом, чашку тёмного мисо и маленькое блюдце с жёлтой маринованной редькой. Еда пахла просто, сытно, по-домашнему.

Мы ели молча, и тишина между нами была не неловкой, а созерцательной, как пауза между нотами в древней мелодии. Лишь изредка Кэнсукэ нарушал её, задавая Нобуру вопросы о травах или погоде.

— Говорят, на севере уже выпал снег, — сказал староста, отламывая кусочек рыбы. — Раньше обычного. Что думаешь, Нобору-сан? Ждать ли нам суровой зимы?

Нобуру неспешно пережёвывал рис, его глаза были прикрыты, будто он прислушивался к чему-то далёкому.

— Сосны на восточном склоне запасли больше смолы, чем в прошлом году, — наконец ответил он. — А воробьи вьют гнёзда ниже к земле. Зима придёт не только рано, Кэнсукэ. Она придёт с зубами. Лучше проверить запасы дров и утеплить амбары.

— Спасибо за совет, — кивнул староста, и в его глазах мелькнула озабоченность. — Надо будет поговорить с лесниками…

Я слушал их разговор, и он казался мне странной и прекрасной музыкой. Этот фон был, однозначно, лучше всяких там шортсов или подкастов.

Когда последнее зёрнышко риса было съедено, Кэнсукэ, излучая деловую энергию, поднялся с места.

— Лучше один раз увидеть крышу, которая будет тебя укрывать, чем сто раз услышать о её прочности, — объявил он, надевая свои варадзи у порога. — И дом нужно встретить правильным взглядом и освятить его добрым намерением.

Мы вышли на улицу. Деревня просыпалась, как огромное, неторопливое животное. Женщины с коромыслами на гибких плечах шли к колодцу, их смех был тихим, словно шелест шёлка под ветром. Мальчишка гонял по пыли деревянный обруч, и тот гудел, жужжа, как шмель. У кузницы старик точил серп, и скрежет стали о точильный камень был резким, чистым звуком, разрезающим утренний воздух на добрые половины.

На нас поглядывали. Взгляды цеплялись, как репьи — настороженные, любопытные, чуть отстранённые. А я, к собственному недоумению, ловил себя на том, что смотрю под ноги. Следил за тем, как мои ступни в неудобных соломенных сандалиях вдавливаются в утоптанную землю тропы.

И это было… странно и неловко.

Я никогда не был из робкого десятка. Публичность для меня всегда привычным явлением. Я держал взгляды телекамер, парировал вопросы журналистов, вёл переговоры с людьми, от чьих решений зависели судьбы. Этот навык был вплетён в саму ткань моего прежнего «я».

Но сейчас что-то внутри… отворачивалось и съёживалось. Словно часть этого тела, его прежний хозяин, оставил после себя не просто память, а набор готовых реакций. Как будто моё сознание и темперамент, доставшийся мне в наследство вместе с этой плотью, текли двумя разными, не смешивающимися потоками. Один — ясный, холодный, аналитический — наблюдал. Другой — тёплый, стыдливый, привыкший к определённому месту в иерархии — чувствовал. И пока первый пытался понять логику происходящего, второй просто заставлял меня опустить глаза, будто стараясь стать меньше, незаметнее.