Книга Трупы Большого театра, страница 3 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

— Томская! Том-ска-я!

Несколько пожилых служительниц

визгливо вторили им, обнимая пышные охапки цветов.

Жена Степанова заразилась общим энтузиазмом и тоже отбивала ладони, выкрикивая: «Браво!» Василий Никитич улучил момент и наклонил голову к маленькому уху жены.

— Кто такая Томская? — громко прошептал он.

— Снегурочка! — ответила Маша, почему-то тоже громким шепотом.

Степанов наконец разглядел оперную приму как следует. Ничего особенного. Певица как певица. Полноватая, в аляповатом сарафане, на голове — кокошник, на грудь спускаются искусственные ярко-блондинистые косы, на лице — слишком яркий грим. Он попытался вспомнить, как пела Томская. Кажется, и вправду хорошо!

Тенору Лелю также много аплодировали. Аплодировали и Весне, о скандальных похождениях которой многие в московском «высшем свете» были осведомлены. Хлопали и бархатному баритону Мизгирю. Аплодисменты волнами прокатывались по галерке, балконам, партеру и ложам. Степанов вдруг подумал, что напрасно пожадничал и не купил цветов. Как было бы приятно Маше увидеть кого-нибудь из исполнителей с букетом, который принес в театр ее муж! Когда еще они попадут в Большой!

Зрители медленно покидали зал. Степанов удерживал жену под руку. Напоследок он оглянулся и случайно заметил, как покачнулась на сцене Томская. Мизгирь и Лель подхватили певицу. «Должно быть, устала! — предположил Степанов. — Нелегкая все же это работа: распевать арии почти три часа кряду!»

Все устремились за пальто и шубами.

Зрителей выпускали из боковой двери, парадный ход был уже заколочен в ожидании ремонта. Степанов вынул ключи, затем помог жене сесть в машину. Внезапно на тротуар с характерным грохотом посыпались осколки. Степанов резко вскинул голову. Так и есть! Окно на четвертом этаже было разбито. В ярком световом прямоугольнике метались две темные фигуры — мужчина и женщина. Она рвалась к окну, он тащил ее прочь. Отчаянный женский вопль летел вниз. Многие приостановились. Маша, опустив стекло, выглянула с любопытством. Степанов колебался. Может быть, взбежать по ступенькам, вернуться, узнать, в чем дело? Или глупо вмешиваться в чужую семейную ссору?

Зрители расходились и разъезжались. Мимо скромного авто Степанова пронесся роскошный красный «Ягуар». Появился Овчинников в дубленке и усадил свою Амалию, укутанную в норку, в представительный, хотя и несколько уже старомодный «Мерседес». Степанов твердо решил не возвращаться в театр, а ехать домой.

На другой день следователя ожидал неприятный сюрприз. Дело об исчезновении певицы Томской. Убийство?

Спустя час Степанов уже был в Большом. Не предполагал он, что придется вернуться так скоро! Надо было выяснять обстоятельства происшествия, опрашивать свидетелей. У входа Степанова встретил директор театра собственной персоной. Этот суетливый человечек носил странную фамилию Скромный.

Днем в Большом было неуютно, даже некрасиво. Уже громоздились строительные леса, наводившие невольно на мысль о бренности всего земного. Только теперь Степанов заметил их. Снегопад утих, небо прояснилось. В коридорах посвистывали сквозняки. Старинный лифт гулко дребезжал. Директор тряс копной седых волос и о чем-то с жаром рассуждал. В его кабинете стены были обшиты дубовыми панелями. Клетка, в которой сидел огромный попугай, удивительно разноцветный, сразу привлекала внимание. Дверца клетки была открыта. Директор ловко просунул руку, ухватил горсть зерен из кормушки и поманил птицу. Попугай клюнул зерна из ладони хозяина, покружился по комнате, опустился на плечо директора, затем вернулся в клетку. Директор предложил Степанову присесть. Но тут зазвонил телефон. Скромный схватил трубку. Василий Никитич надеялся, что директор быстро закончит этот непредвиденный телефонный разговор. Но тот, «два обменявшись несколькими словами с невидимым собеседником, протянул трубку Степанову. Жест выглядел даже слегка подобострастным.