Книга Трупы Большого театра, страница 26 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

Степанов осмотрел место происшествия. Над балками находился строительный помост. Человек, из-за действий которого и рухнуло бревно, вполне мог притаиться там. Но гадать не стоило. И Степанов срочно вызвал бригаду криминалистов. Бригада оказалась на выезде. Надо было ждать.

Скромного несли на носилках в машину «неотложки». Его белая холеная рука свесилась вниз и слабо покачивалась. Губы несчастного директора дрожали. Казалось, он силился что-то прошептать, но только хрипел.

Кто-то тронул следователя за плечо. Степанов оглянулся. Рядом с ним стоял молодой человек, помощник врача Грубера.

— Я тут прибежал... — начал молодой медик. — У нас в поликлинике уже все знают! Нам позвонили... А вообще-то я хотел бы поговорить с вами! — вдруг выпалил он.

— Но я вызвал людей, сейчас приедет криминальная бригада, — возразил Степанов. Ему внезапно почудилось, будто кто-то пристально взглянул на него, посмотрел со спины. Степанов обернулся. Позади курил охранник, тот самый, который передал ему кассеты. Да, именно тот.

Следователь вернулся к директорскому кабинету. У двери взволнованно расхаживал главный дирижер Борис Семенович Грибаков. Он мерил паркет быстрыми шагами, заложив руки за спину. Неподалеку замерли у окна Грушева и Молочкова, поглядывая то на Грибакова, то на Степанова. Молочкова кокетливо покачала головой, всем своим видом желая показать, что ей некогда!

Степанов пропустил Грибакова в кабинет и прикрыл за собой дверь. Первый вопрос, заданный им дирижеру, касался именно Грушевой и Молочковой.

— Как эти красавицы ладят друг с другом?

— Они терпеть друг друга не могут, — коротко и ясно ответил Грибаков.

— Но сейчас они так мирно беседуют.

— Это одна видимость. На самом деле они постоянно грызутся между собой.

— Что же они не поделили?

— Не «что», а «кого». Такой человек у нас только один, — Грибаков выразительно поднял глаза.

— Вы сказали об отношениях Молочковой и Грушевой, что их мирное общение — одна лишь видимость. И много у вас в театре таких видимостей?

— В театре все — одна лишь видимость, — категорично заявил дирижер. — Театр — это же сумасшедший дом. Теперь вот хотя бы Скромный вне игры. И хорошо, что ему балкой по башке попало.

— Вы немного жестоки.

— Вовсе нет. Помните эти строки: «Вакансии как раз открыты. Иных уж нет, другие перебиты»? — Грибаков хлопнул ладонью по столу. — Наш театр застоялся, как добрый конь. Театру, как свежий воздух, необходимы перемены. И теперь, когда не будет Скромного и Томской, эти перемены наконец-то произойдут.

— Можно я задам вам откровенный вопрос?

— Конечно.

— Вам эти предстоящие перемены выгодны?

— Эти перемены выгодны искусству. Вы посмотрите, что сейчас делается с той же «Снегурочкой», к примеру. Опера поставлена, как во времена Островского и Римского-Корсакова. И в то же время опера безнадежно искалечена. Нет, так нельзя.

— А вы, я вижу, революционер.

— Да, не стану скрывать, я искренне хотел устранения Томской и Скромного. Но ведь за желания пока еще не сажают. И вот свершилось. Тиранов нет. Мы свободны.

— И многие думают, как вы?

— Догадайтесь.

— Наверно, многие.

— Вы правы. Вот еще бы Царедворского убрать.

— А чем же вам не угодил Артемий Ефимович?

— Знаете, некоторыми людьми возможно управлять через женщин, а вот другими — через мужчин. И, к сожалению, таких становится все больше.