Книга Монарх V, страница 90 – Александр Сорокин, Иван Ладыгин

— Почему? — прошептал я, мой голос был полон боли.

Но времени на сожаления не оставалось. Я знал, что мне нужно было срочно встретиться со специалистами по соответствию. Ведь им предстояло еще так много работы…

Я повернулся и шагнул в сторону, где виднелись очертания города. Мои шаги были твёрдыми, а в глазах горела решимость.

— Я найду тебя, — произнёс я. — Всегда находил.

И с этими словами я исчез в ночи, оставив за собой лишь следы на снегу, которые быстро замело ветром.

* * *

Там же, за день до возвращения Глеба.

Кабинет Бельских, что был выделен Глебом в замке Сириуса-1, дышал затхлостью. Резные дубовые панели, почерневшие от времени, поглощали свет дрожащих свечей, а портрет матери Артура — женщины с печальными глазами и рукой, лежащей на старинном фолианте — наблюдал со стены, словно хранитель невысказанных тайн. За окном метель выла, царапая стёкла ледяными когтями, но Эдуард Бельский, казалось, не замечал ни холода, ни времени. Его пальцы, покрытые шрамами от клинков и магических ожогов, методично перебирали карты на столе. На одной из них, испещрённой кроваво-красными пометками, Москва была обведена кругом — как жертва, отмеченная для заклания.

— О чем ты думаешь, отец⁈ — Артур вскинул голову, и пламя камина отразилось в его глазах, превратив зрачки в два золотых угля. Он стоял у массивного дубового стола, сжимая в руке обломок пергамента — письмо от союзника, найденное в кармане мёртвого гонца. Пользоваться «паутиной» в эти времена было опасно. Они откатились на несколько веков назад.

Эдуард не ответил. Он поднял серебряный кубок и отпил вина, тёмного, как старая кровь. Тень от его профиля, орлиного и непреклонного, легла на карту, закрыв Москву.

— Ты думаешь, я не вижу, как дрожат твои руки? — Артур шагнул вперёд, и его голос сорвался на хрип. — Ты не спал неделями. Каждую ночь ты перебираешь эти… эти бездушные бумаги, будто они могут заменить живое сердце!

Сундук с железными уголками захлопнулся с глухим стуком. Эдуард повернулся к сыну, и в его взгляде вспыхнуло что-то опасное — холодное…

— Живое сердце? — он медленно провёл пальцем по шраму, пересекавшему левую бровь, — его он получил, когда они штурмом забирали наследие Долгорукого. — Мое сердце истекает кровью от осознания того, что город, который мне доверил Десница вот-вот может оказаться под пятой врага.

Артур сжал кулаки.

— Он все поймет! В этом нет твоей вины!

— Ты всё ещё молод! — Эдуард ударил ладонью по карте, и кубок подпрыгнул, расплёскивая вино, как капли яда. — Молод, горяч и слеп. Мы недавно стали князьями. Это тяжкая ноша, и я как глава рода должен нести этот крест в первых рядах. К тому же Голицын не воюет только мечами, сын. Он воюет страхом. Он заставит тебя усомниться в каждом шаге, в каждом слове… даже в воздухе, который ты вдыхаешь. Нельзя отдавать ему Москву!

Тишина повисла, прерываемая только треском поленьев в камине. Артур подошёл к окну, прижал лоб к ледяному стеклу.

— Почему ты не берёшь меня с собой? — спросил он, не оборачиваясь.

Эдуард вздохнул. Шаг. Ещё шаг. Его рука легла на плечо сына.

— Потому что кто-то должен остаться… чтобы зажечь свет, если моя свеча погаснет.

Артур резко обернулся, но отец уже надевал плащ, подбитый горностаем. На груди, поверх артефактной кольчуги, тускло поблёскивал медальон с портретом матери — единственная слабость Эдуарда Бельского.