Книга Монарх V, страница 115 – Александр Сорокин, Иван Ладыгин

— Ты бьешься, как мальчишка! — я поймал лезвие рукой. Магия смерти впилась в ладонь, но моя плоть уже давно не была просто плотью. — А этот меч… — я сжал металл, и черная сталь загудела, пытаясь вырваться, — … он плачет от стыда.

Голицын отпрянул, его лицо было перекошено яростью.

— Смотри! — он взмахнул клинком, и земля вздыбилась, выбросив волну обломков.

Я не стал уклоняться. Взмах руки — и каменная лавина рассыпалась в песок.

— Урок первый, — я шагнул сквозь пыль, — не используй стихии против того, кто овладел ими всеми.

Он отпрянул, меч дрожал в его руках. Я видел, как страх прокрадывается в его глаза — тот самый страх, что когда-то сжёг Нарышкина.

— Урок второй, — я рванул вперёд, и время замедлилось. Мои пальцы впились в его горло, поднимая тело над землёй. — Твои Первые… — я прищурился, разглядывая лицо, искажённое ужасом, — … они тебе не помогут.

Его меч упал на камни с глухим звоном.

— Убей… — прохрипел он.

Я рассмеялся.

— Смерть в бою — это милость. А ты заслужил память. — я швырнул его на землю, и подавители магии — древние, как сама Мара — сомкнулись на его запястьях. Золото впилось в кожу, осушая магию, а вместе с ней — и спесь пленника.

— Завтра весь город увидит, как ломаются тираны и узурпаторы, — я наклонился, чтобы подобрать меч Первых. Лезвие затрепетало в моей руке. — А сегодня… — я повернулся к своим воинам, поднимая клинок так, чтобы его блеск разрезал дым, — … Петербург свободен!

Они заревели, и этот рёв был громче любого колокола. Голицына поволокли прочь, а я смотрел, как пламя воли постепенно гаснет в его глазах.

* * *

Площадь перед Зимним дворцом гудела, как раненый зверь. Воздух пропитал кисловатый душок человеческого пота — толпа, кишащая внизу, напоминала муравейник, разворошенный палкой. Я стоял на балконе, чувствуя, как шесть стихий, обвивающих моё тело, дрожат в такт крикам: «Смерть узурпатору!». Ветер, мой старый союзник, принёс с Невы солёные брызги, смешанные с пылью. Внизу, на эшафоте, корчился Голицын. Его рваная мантия, некогда чёрная, как бездна между звёзд, теперь висела лохмотьями.

— Предатель! — выкрикивали из толпы женщины, и их голоса звенели, как разбитые стекла.

Я сжал перила балкона, и камень под пальцами затрещал. Рядом, прижавшись плечом к плечу, замерли дети Годунова: Анастасия, прячущая дрожь в горле, Борис, стиснувший зубы до хруста, и Андрей, чьи пальцы бессознательно пытались раскрошить перила. Их отец… Нет, они ещё не знали. Не видели, как моё сердце разрывается между правдой и секретностью.

— Сегодня, — мой голос взметнулся над площадью, и ветер умолк, словно придавленный лапой, — справедливость станет воздухом, которым мы дышим!

Я взмахнул рукой, разрывая ткань реальности. Портал в Домен открылся с хрустом ломающихся костей — туда, в тайное место моей души, я спрятал его за мгновенье до смертельного удара Голицына. И вот он вышел — Николай Годунов, император, чьи раны ещё сочились памятью о том бое. Его седина была припорошена пеплом иных измерений, а глаза… Боги, эти глаза. В них горели все пожары, что мы тушили годами.

— Отец… — Анастасия рухнула на колени, и её шёлковое платье зашуршало, словно заплакало.

Он шагнул к ним, споткнувшись. Его мундир, когда-то сиявший золотом, теперь висел лоскутами, обнажая шрамы. Когда он обнял детей, я услышал, как треснула броня Годунова-младшего — тот, наконец, разрешил себе дышать.