Книга Знахарь 4, страница 33 – Павел Шимуро

Горт сидел рядом, разделяя кору на порции, и его руки, перепачканные зелёным соком, двигались уверенно, без моих подсказок.

— Горт, — сказал я. — Сколько склянок гирудина сегодня?

— Четырнадцать, — ответил он, не поднимая головы. — Три пиявки сдохли, остальные живые, но вялые. Думаю, ещё день-два потянут, потом кончатся.

— Хватит. К тому времени подойдут новые из верховий.

Он кивнул, потом замялся, и я увидел, как его пальцы замедлились, как замедляются руки человека, который хочет что-то сказать и не решается.

— Лекарь, а та девочка… с глазами…

— Что?

— Горт, я разберусь.

Он промолчал и вернулся к коре.

Я взял склянку с грибным бульоном и понёс к щели.

— Дагон.

Мужчина появился через десять секунд, и в этой пунктуальности было что-то, похожее на мой собственный хронометраж: Дагон считал время не секундами, а шагами, и расстояние от любой точки лагеря до щели он знал до шага.

— Бульон для Сэйлы, полглотка каждые два часа.

Он взял склянку, посмотрел на свет, кивнул и ушёл.

Я прислонился к стене и закрыл глаза. Пульс — семьдесят два, ровный, без перебоев. Настой, сваренный вчера из домашнего листа, работал исправно, и сердце стучало в груди с тем механическим упорством, которое я уже перестал воспринимать как чудо и начал воспринимать как данность, что, вероятно, было самым опасным из всех моих заблуждений.

Через щель донёсся голос Лайны, деловитый и спокойный:

— Дагон, у третьего жёлтого ногти посинели на левой руке. Правая в норме. Пульс — восемьдесят четыре.

— Лекарь, слышишь? — крикнул Дагон.

— Слышу. Гирудин — четверть склянки, левая рука, втирать в запястье.

Пирамида работала. Лайна осматривала, Дагон передавал, я назначал, Горт готовил. Четыре уровня, каждый на своём месте, и поток информации шёл снизу вверх, а поток лекарств сверху вниз, и если бы кто-нибудь сказал мне месяц назад, что я буду строить полевой госпиталь в мире без электричества, без антибиотиков и без хирургических инструментов, я бы рассмеялся, а потом, подумав, согласился бы, потому что медицина начиналась не с томографов, а с рук, глаз и умения слушать.

…

После полудня я перешёл к красной зоне.

Она занимала дальний угол навеса, отгороженная от жёлтой зоны верёвкой с привязанными тряпками, импровизированный биологический барьер, не способный остановить ни бактерию, ни споры, но обозначавший границу, которую здоровые пересекали только по необходимости.

За верёвкой лежали семеро.

Утром было девять, но грузная женщина из последней партии беженцев умерла перед рассветом тихо, во сне, и Лайна обнаружила это только по остывшему лбу, когда делала утренний обход. Старик с желтушной кожей продержался до полудня: Бран нёс его к яме на руках, и кузнец шёл ровно, не горбясь, а лицо его было каменным, как будто он нёс не тело, а бревно для стены, и в этой нарочитой бесстрастности было больше уважения к мёртвому, чем в любых словах.

Третья — женщина средних лет из последней группы, чьего имени я так и не узнал, ушла между обходами. Лайна накрыла её шкурой и не доложила Дагону, а доложила мне.

Оставалось шестеро, и каждый из них был приговором, который я вынес вчера при триаже, когда развёл руки и сказал «паллиатив», что на языке любой эпохи означало одно: мы сделаем так, чтобы было не больно, но мы не будем делать так, чтобы вы выжили, потому что ресурсов на это нет.