Книга Знахарь 4, страница 2 – Павел Шимуро

Тарек на вышке натянул лук. Я видел его лицо — каменное, без выражения. Стрела смотрела не на конкретного человека, а в пространство между толпой и стеной, и этого достаточно.

Толпа отступила не сразу — сначала задние ряды подались, потом средние, потом передние, как волна, откатывающаяся от берега, но ропот нарастал — глухой, тяжёлый, как гул в улье перед роением.

Женщина с ребёнком на руках упала на колени. Ребёнок хрипел, лицо в предрассветном свете казалось синим, но я не мог определить точно — слишком далеко, слишком мало света. Другая женщина кричала, что муж умер на тропе час назад, что они оставили тело, что звери придут, что нельзя так, нельзя, нельзя.

Мужчина с обожжённым лицом шагнул к ней, положил руку на плечо и сказал что-то негромко. Она замолчала. Он повернулся к стене, нашёл глазами Аскера, потом меня на вышке.

— Мы из Мшистой Развилки, — сказал он. Голос низкий, ровный, привыкший перекрывать шум кузнечных мехов. — Тридцать два человека. Остальные с тропы, из разных мест — прибились по дороге. Мы не просим еды — мы просим лекаря.

Я спустился с вышки. Ступеньки знакомо скрипели, перила знакомо шатались, но мир вокруг был другим, потому что у ворот стояла сотня человек, и каждый из них нёс в крови либо болезнь, либо страх перед ней, и разница между первым и вторым определяла, будут они жить или нет.

Я видел такое один раз — на Земле, в прошлой жизни, которая с каждым днём казалась всё более далёкой и всё менее реальной. Авария на шахте «Северная», обрушение кровли, взрыв метана, сорок два пострадавших одновременно в приёмном покое районной больницы на двенадцать коек. Я тогда был вторым хирургом, мне было двадцать восемь, и старший, Павел Андреевич, положил мне руку на плечо и сказал: «Триаж, Саша. Красные на стол. Жёлтые в коридор. Чёрные к стене. Не думай, не жалей, не останавливайся. Думать будешь потом, жалеть будешь потом — сейчас сортируй».

Я прошёл мимо Аскера, который посторонился, не сказав ни слова, потому что он умел читать лица и понял по моему, что сейчас не время для обсуждений, и вышел к баррикаде.

Толпа смотрела на меня. Сотня пар глаз — усталых, испуганных, больных, мёртвых, и в каждой паре стоял один и тот же вопрос, который я слышал без слов, потому что он звучал одинаково на любом языке и в любом мире: «Я буду жить?»

— Меня зовут Александр, я лекарь в этом месте, — сказал, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Сейчас я осмотрю каждого. Для этого мне нужно, чтобы вы встали в одну линию вдоль тропы плечо к плечу. Детей на руки. Лежачих оставить на носилках.

Мужчина с обожжённым лицом кивнул и повернулся к толпе.

— Слышали? Встали! Линия! Кто не держится, помогите соседу!

Его голос сработал лучше моего. Толпа зашевелилась и начала выстраиваться медленно, неуклюже.

…

Я шёл вдоль шеренги, и мир сузился до полосы шириной в два шага.

Правая ладонь прижата к земле через каждые три-четыре человека на секунду, не больше — ровно столько, чтобы контур замкнулся и витальное зрение вспыхнуло короткой яркой вспышкой, как вспышка фотоаппарата, высвечивающая то, что не видит обычный глаз. Левая рука держала палку — обычную, ошкуренную, с обугленным концом, которой я указывал направление.

Первый: мужчина лет сорока, тощий, с провалившимися щеками. Чистое свечение, ровное, тёплое, сосуды прозрачные, без единой бурой нити. Здоров. Истощён, обезвожен, но здоров.