Книга Знахарь 4, страница 134 – Павел Шимуро

Дело было в тишине. Той самой, настоящей, которую я услышал впервые на поляне у коммутатора. Подлесок дышал ночным дыханием — медленным, глубоким, без подкладки из фонового гула мицелия, который последние недели стоял под всеми звуками, как низкий гул трансформаторной подстанции за стеной жилого дома. Мозг привык к этому гулу и перестал его замечать, но теперь, когда его не стало, тишина казалась оглушительной.

Я лежал на спине и смотрел в потолок, который не видел, потому что было темно, и слушал своё сердце.

Каждый удар прокатывался по телу волной, и волна доходила до кончиков пальцев, до мочек ушей, до макушки и я чувствовал её везде, как будто кровь впервые за всю жизнь этого тела добиралась до каждого капилляра, не теряясь по пути, не буксуя в узких местах.

Я сел на топчане. Спустил ноги на пол — доски были холодными, и почувствовал их холод чётче, чем обычно — каждую щербинку, каждый бугорок волокна. Тело было тем же: худое, тощее, с выступающими рёбрами и руками, в которых не было силы, достаточной, чтобы рубить дрова или тащить бревно. Но внутри этого тела что-то изменилось, и изменение было таким же фундаментальным, как разница между мотором, работающим на холостых, и мотором, который впервые выведен на рабочие обороты.

Запустил контур. Энергия пошла по знакомому маршруту: земля через стопы, вверх по голеням, бёдрам, позвоночнику, в сердце. Рубцовый Узел принял её, переработал, выпустил чистую, плотную, собранную в тугую нить, которая разошлась по рукам до кончиков пальцев и вернулась обратно. Полный цикл за два удара сердца. Раньше один цикл занимал четыре-пять ударов, и каждый проход сопровождался потерями, так как энергия рассеивалась, растекалась, терялась на каждом повороте, как вода в дырявом шланге. Теперь потерь почти не было.

Я встал и подошёл к окну. За ним виднелся двор, залитый синеватым светом кристаллов с верхних ветвей. Ночь в Подлеске. Тихая, настоящая ночь, без осады, без армий мертвецов за стеной, без каскадных импульсов и тикающего счётчика смертей.

За двором, за частоколом, догорали последние костры. Бран и его бригады работали до темноты. Завтра продолжат. Запах стоял тяжёлый, жирный, с привкусом горелого жира и чего-то химического, что было не жиром и не деревом, а мицелием, который горел иначе, чем органика, выделяя едкий дым с металлическим оттенком. Ветер тянул с севера и уносил дым на юг, в сторону мёртвого леса, но отголоски долетали, и от них щипало глаза.

Я оделся, вышел из мастерской и по лестнице, которую Кирена приставила к стене ещё во время осады, забрался на крышу.

Отсюда видно всё.

Деревня внизу маленькая, тёмная, со слабыми огоньками факелов у загона и мастерской. Частокол латаный, подпёртый кольями, с проломом на юге, который Бран заделал бревном и верёвками. За частоколом бесконечные стволы Подлеска, уходящие во тьму, и между ними, на земле, тёмные пятна лежащих обращённых, которых ещё не успели сжечь. Выше ветви, переплетённые в непроницаемый потолок, и среди ветвей десятки кристаллов, рассеивающих мягкий голубоватый свет, похожий на лунный, только ровнее и холоднее.

Неба не было. Лун не было. Звёзд не было. Только лес — бесконечный, вертикальный, со своим собственным светом и своим собственным ритмом, и я сидел на крыше в этом лесу и впервые не чувствовал себя калекой, приговорённым к смерти, цепляющимся за каждый день с помощью горького настоя и силы воли.