Книга Знахарь 3, страница 117 – Павел Шимуро

— Горт?

— Горт в болоте утонет раньше тебя.

Я невольно усмехнулся, и эта усмешка была первой за сутки, потому что рядом с Тареком мир становился чуть проще, чуть грубее и чуть понятнее. У него не было дилемм: есть задача, значит идёшь и делаешь. Тебя прикроют, потому что так правильно. Всё остальное — болтовня для тех, кому нечем заняться.

— Иди спать, — сказал я.

— Лекарь…

— Тарек. Послезавтра подъём до рассвета. Выспись.

Он встал, закинул лук за плечо и пошёл к своему углу у ворот. На третьем шаге обернулся.

— Лекарь, а мазь «Чёрный Щит» ещё осталась?

— Полгоршка. Зачем?

— Ноги свои смажь перед дорогой. Помнишь, как в прошлый раз волдыри набил? Полдороги ковылял, как дед столетний.

— Спасибо за заботу.

— Какая забота, — буркнул Тарек. — Мне тебя опять на себе тащить неохота.

Он исчез за углом, и я остался один на крыльце.

Ночь легла на деревню мягко, без резкого перехода, как пепел ложится на угли. Запах дыма, сырого дерева, прелой листвы. За южной стеной шевелились люди: семь человек под навесом — два дня назад их было трое, завтра может стать больше. Аскер это видел. Тарек это чувствовал. Я это знал, как хирург знает, что после первой успешной операции направление пациентов удваивается.

Вошёл в дом, подошёл к горшку с грибницей. Субстрат чист: ни бурого налёта, ни признаков стресса. Мицелий восстанавливался после сбора, и через двое суток даст новую порцию. Два дня — как раз столько, сколько нужно, чтобы сходить за пиявками и вернуться.

В нише за полкой лежал пустой флакон из-под гирудина. Рядом — последний полный, неприкосновенный запас, который я берёг для непредвиденного. Использовать его означало остаться с голыми руками перед любым новым пациентом. Не использовать значило выбирать, кому жить: Иву, чей счётчик тикал медленнее, но тикал, или Галену из Сухого Лога, у которого впереди было пять дней, может, шесть.

Я не стал выбирать сейчас. Выбор можно отложить на послезавтра, когда в руках будут свежие пиявки и когда арифметика изменится, может быть, в лучшую сторону.

Может быть.

Сел за стол, положил перед собой черепок с протоколом Сэйлы, проверил записи, внёс коррективы. Потом достал чистый обломок и написал новую строку:

«Гален. Сухой Лог. Ранняя инкубация. 5–7 дней. Ивовая кора. Гирудин по готовности. Тара (дочь) здорова, наблюдение.»

Шесть пациентов в карантине, если считать с Лайной и Дагоном, которые не больны, но живут за стеной. Четверо заражённых, двое из которых уже на протоколе, один на паллиативной коре, один в ожидании.

Я положил палочку, встал и подошёл к окну. За промасленной тканью угадывалась темнота, и в ней, далеко за частоколом, за кронами, за стеной леса, Мор полз по корням, по водоносным жилам, по тем самым артериям мира, которые я научился чувствовать через ладони. Он не торопился, потому что ему некуда торопиться: впереди деревни, колодцы, ручьи, и в каждом из них жили люди, которые ещё не знали, что вода, которую они пьют, медленно превращает их кровь в студень.

Послезавтра я выйду за ворота.

Вернулся к столу, сел и уставился на горшок с грибницей. В синеватом свете кристалла мицелий мерцал едва заметным зеленоватым отливом, и если смотреть долго, не мигая, можно поклясться, что он пульсирует — медленно, ритмично, в такт чему-то, чего человеческое ухо не слышит.