Книга Знахарь 2, страница 93 – Павел Шимуро

Вышел во двор. Солнечные кристаллы в кронах горели тускло, утро было облачным, насколько это слово применимо к миру, где вместо неба переплетение ветвей. Воздух сырой, тёплый, с запахом прелых листьев и дыма из чужих печей.

Присел на корточки возле грядки у южной стены.

Первый фрагмент Мха — бурый, плотный, вросший. Приподнял край, ризоиды держали. Четыре нити, белёсые, уходящие в грунт на четыре миллиметра. Четвёртая, которая вчера была тоньше остальных, сегодня потемнела на кончике — скорее всего, контакт с гумусом состоялся. Питание пошло.

Пятый фрагмент. Слизистая плёнка снизу уплотнилась, стала матовой, с лёгким перламутром. Предкорневая стадия. Завтра или послезавтра из неё полезут нити.

Шестой позеленел ещё заметнее, хлорофилл возвращался. Мох выходил из спячки медленно, по клетке за раз, но выходил.

Полил каждый отдельно из фляги — струйка по периметру, не по центру, чтобы не размывать ризоиды. Между фрагментами ковшик воды в грунт, где подсыхало быстрее из-за фундамента.

Две недели. Если скорость укоренения сохранится, через две недели можно будет срезать первый пучок живого Мха прямо с грядки. Свежий стабилизатор вместо сушёного. Эффективность варки вырастет ещё процентов на десять-пятнадцать. А через месяц грядка выйдет на самовоспроизводство, и Мох из старых запасов станет не нужен.

…

Кирена пришла после полудня.

Я сидел на крыльце, перебирая сухие корни Тысячелистника, проверял на ломкость, отбраковывал те, что крошились в пыль. Услышал шаги и поднял голову.

Она шла быстро, но не бежала. Руки не прижаты к груди, лицо без паники — значит, не умирает, но и не мелочь.

— Лекарь. Грета лежит третий день уже. Дышит худо.

Я встал, стряхнул крошку с коленей.

— Что за Грета?

— Старуха Грета. Живёт за амбаром, у северного угла. Ты к ней не ходил, она не просила — упрямая, как пень. Три дня назад слегла, думала, что отлежится. Вчера я к ней заглянула, а она хрипит, аж стены ходуном.

— Кашель?

— Нету кашля. Дышит тяжко, будто через мокрую тряпку. И горячая вся, лоб как печной камень.

Я взял сумку. Нож, тряпки, фляга с водой, мешочек сухого Горького Листа — немного, но больше нечего нести.

Дом Греты оказался хижиной в одну комнату, втиснутой между амбаром и частоколом. Дверь скрипнула, впустив меня в полумрак, пропитанный запахом застоявшегося пота и чего-то кислого, похожего на прокисшее молоко.

На лавке у стены лежала старуха — худая, с запавшими глазами, с кожей цвета серой глины. Шкура, которой она укрылась, поднималась и опускалась быстро, мелко, как будто лёгкие не могли набрать полный объём и компенсировали частотой.

Я присел рядом и приложил тыльную сторону ладони ко лбу — горячий, сухой. Кожа не влажная, значит, организм экономит воду, значит, обезвоживание уже серьёзное.

— Грета. Слышишь меня?

Глаза приоткрылись.

— Слышу… Чего надо?

Голос хриплый, с присвистом на выдохе. Я наклонился ближе.

— Повернись на бок, спиной ко мне.

— Зачем ещё?

— Послушать нужно. Давай, помогу.

Кирена подхватила старуху за плечи, помогла развернуть. Я приложил ухо к спине, к нижней доле правого лёгкого. На вдохе услышал хрип — влажный, булькающий, с крепитацией на высоте. На выдохе слышится свист. Перешёл на левую сторону — чище, но тоже не норма, ослабленное дыхание, как через вату.