Книга Знахарь 1, страница 120 – Павел Шимуро

Тряпка легла поверх. Я обернул ком, прижимая ткань пальцами. Горшок. Сумка. Достал, поставил рядом, опустил ком внутрь. Он лёг плотно, заняв всё пространство.

Выдохнул.

Руки продолжали трястись. Пальцы покрыты глиной, ногти забиты землёй. Колени мокрые и ледяные. Головная боль пульсировала за глазом ровным, настойчивым ритмом.

Бран не двигался. Сидел рядом на корточках, факел опущен, свет ложился на горшок с комом, и в этом свете было видно, как чахлый стебель Полыни торчит из-под тряпки — жёлтый, жалкий, но живой.

— Это оно, — Бран повторил, и на этот раз в его голосе было что-то другое. Не вопрос — утверждение, в котором надежда пыталась пробиться сквозь слой застарелого страха. — Поможет?

— Шанс есть.

Он кивнул и отвёл взгляд. Я увидел, как на одну секунду каменное лицо дало трещину — губы дрогнули, сжались, подбородок напрягся. Нижняя челюсть пошла в сторону, будто Бран пережёвывал что-то, что не мог проглотить.

Я не стал делать вид, что не заметил.

Просто убрал горшок в сумку, затянул ремень и поднялся.

— Уходим.

Бран развернулся первым, вскидывая факел, и свет метнулся через ручей на дальний берег. Я перехватил сумку поудобнее, прижимая горшок к боку, чтобы не болтался на ходу. Сделал шаг к воде и остановился.

Факел выхватил полосу мягкой глины на противоположном берегу, метрах в пяти выше по течению. Утром мы спускались оттуда, и я запомнил это место, ведь оно было довольно чистым, и выделялось среди всего.

Сейчас же на ней были отпечатки.

— Бран, свети туда.

Он перевёл факел. Свет упал на глину, и тени заполнили вдавленные участки, сделав их резкими, объёмными.

Три-четыре следа, последний смазан, будто лапа соскользнула. Крупные, глубокие, вдавленные в грунт на четыре-пять сантиметров. Трёхпалые, с длинными бороздами от когтей, уходящими вперёд за границу основного отпечатка. Расстояние между следами около полутора метра. Существо шагало широко, неторопливо. Подошло к воде, остановилось, напилось и ушло на юг, вниз по течению, где тропа пропадала в темноте.

Я перешёл ручей. Вода ледяная, но уже не чувствовал — ноги онемели ещё во время поиска. Подошёл к следам и присел.

Края чёткие. Дождя не было весь день. Мелкий мусор: опавшие чешуйки коры, обрывки мха — лежал поверх отпечатков, но не внутри. Значит, натрусило уже после того, как существо прошло — несколько часов назад. Может, пять или три.

Пока мы были в деревне, оно спускалось к ручью.

Я приложил ладонь рядом с ближайшим следом — отпечаток вдвое шире моей руки. Когтевые борозды длиной с мизинец, глубокие, ровные. Зверь не скользил, не спешил — шёл уверенно, как хозяин.

— Бран.

Он стоял за моей спиной. Факел в его руке дрожал, и огонь плясал, кидая рваные тени на глину.

— Вижу, — голос тихий, сдавленный. — Это не Рыскун.

— Знаю.

— И не Клыкач — у Клыкача четыре пальца, а тут три. И когти другие — не загнутые, прямые. Таких следов я не видал ни разу за тридцать лет.

Я выпрямился. Посмотрел туда, куда вели отпечатки — темнота. Голубоватое свечение кристаллов на стволах слабое, как последний отблеск заката. Тишина — та самая, на которую жаловался Бран. Ни сверчков, ни шорохов, ни хруста мелкой живности в подстилке.

Экологическая ниша. Жнецы ушли, освободив территорию. Мелкая дичь разбежалась следом. И в пустоту пришло что-то новое — не мигрировало отсюда вместе с остальными, а заняло освободившееся место. Так всегда бывает: уходит один хищник, приходит другой. Природа не терпит пустоты ни на Земле, ни здесь.