Книга Укротитель Драконов 2, страница 39 – Ярослав Мечников

Я могу его взять. Система сказала: девяносто три процента. Зверь принял решение, что я допущен. Если подойти осторожно, если медленно, если правильно. Я могу забрать камень, выйти с ним, поднять над головой, и пусть все видят. Пусть Пепельник видит, пусть имперцы, пусть Черви в серых рубахах на нижнем ярусе. Вот вам. Вот так это работает — без кнута, без крюка и без ямы.

Мысль была яркая и горячая, и я ухватился за неё обеими руками, как хватаешься за верёвку в темноте. А потом разжал пальцы.

Нет.

Это не про дракона, а про меня. Про моё эго, про желание ткнуть их лицом, доказать, показать, унизить в ответ. Двадцать лет работы с хищниками, и если я чему-то научился, так это одному: в ту секунду, когда ты начинаешь думать о себе, ты перестаёшь думать о звере. И тогда зверь тебя убивает. Или ты убиваешь доверие. Что, в общем-то, одно и то же.

Я здесь, на этом мокром камне, в трёх метрах от тонны бурой чешуи, живой, потому что десять минут назад думал о нём. О том, что он чувствует, чего боится, что ему нужно. В ту секунду, когда я начну думать о том, как эффектно выглядит мой трюк с трибун, всё рухнет.

И тут я вспомнил.

У загонов Пепельник, близко, запах кожаного плаща и Горечи. Красные глаза в упор. «Не думай о себе слишком много. Это тебе навредит. Делай то, что умеешь лучше всего. Думай о нём.»

Проверка. Мужик проверял, не сорвусь ли я? Не полезу ли обратно к зверю, чтобы покрасоваться. Не решу ли, что я умнее всех, и не подставлю ли шею ради аплодисментов. Или нет, может, и не проверял. Может, его и правда что-то задело. Я не знал. Не мог знать.

Посмотрел наверх. Пепельник стоял, руки за спиной, лицо закрытое. Грохот рядом, массивный и неподвижный, один глаз на мне. Имперцы чуть левее, тот, что с бородкой, наклонился к соседу и что-то говорил, шевеля губами быстро. На нижних ярусах шёпот, переговоры, кто-то негромко сказал вслух: «Ну и что это было?»

Я кивнул тем, кто наверху коротко, без слов.

Потом посмотрел на дрейка.

Ему хотелось сказать что-нибудь. Что я вернусь, что вытащу его, что вытащу их всех, каждого зверя в этих загонах, каждую виверну с обрезанными крыльями и каждого дрейка с ожогами от кнутов на морде. Слова подкатывали к горлу, и я их давил обратно. Потому что это враньё. Я говорил то же самое Искре. Обещал. И где Искра сейчас? Продан. Увезён столичными в чёрных плащах, за двойную цену, благодаря мне. Благодаря тому, что я его «усмирил».

Слишком мало сил. Слишком мало влияния. Червь в сером тряпье, с разбитыми костяшками на мокром камне арены.

— Держись, — сказал я тихо, одними губами.

Развернулся спиной к дрейку. Пошёл к двери.

Шаг. Ещё шаг. За спиной тяжёлое дыхание зверя, влажное, с присвистом, и мелкий скрежет когтей по камню. Он двигался или просто переложил лапу. Я не оборачивался.

Шаги по мокрому граниту мои собственные — шлёпающие и неровные. Ботинки хлюпали, обмотки размотались на левой ноге. На трибунах стало тише. Отдельные голоса, приглушённые, как за стеной. Кто-то кашлянул. Кто-то шаркнул сапогом по дереву.

Дверь. Тёмный проём, за ним полумрак коридора. Хруст у косяка, руки скрещены, челюсть щёлкает.

Я остановился.

Сам не знал зачем. Ноги встали, и всё. В двух шагах от проёма, от темноты коридора, от конца этого спектакля. Встали, и я стоял.