Книга Укротитель Драконов 1, страница 57 – Ярослав Мечников

Через минуту то же самое с Тихоней. Другой старожил. Тронул за плечо, наклонился, шепнул. Тихоня села. Лицо неподвижное, глаза прямо. Встала и пошла за ним в дальний конец барака, за последний ряд коек, где свет от ламп почти не доставал.

Я смотрел и не слышал. Они стояли далеко, у стены, пятеро или шестеро, и двое из них были Шило и Тихоня, а остальные — старожилы, и они говорили, низко и быстро, и Шило слушал, и кивал, а Тихоня слушала, и не кивала, но и не уходила.

Три минуты. Четыре. Группа распалась. Старожилы разошлись по койкам. Шило вернулся.

Парень шёл медленно, сел на свою койку, посмотрел на свои руки. Потом посмотрел на меня.

Что-то изменилось в том, как он держал плечи и куда девались глаза. Раньше они бегали, перескакивали, искали выход. Теперь смотрели прямо, и в них было что-то новое, тяжёлое.

Тихоня вернулась тоже и легла, повернувшись лицом к стене. Но до того, как повернуться, она посмотрела на меня без выражения, без злости или жалости. Просто посмотрела и отвернулась.

Я не стал спрашивать. Сидел и смотрел на Шило, и ждал. Наверняка парень знал, что я жду, и я знал, что он знает. Наконец я кивнул медленно, вопросительно. Ну?

Шило сглотнул и облизнул губы. Потом подвинулся на самый край койки, ко мне, и наклонился так близко, что я почувствовал его дыхание на ухе. Тёплое, частое, с привкусом той похлёбки.

— Прости, Падаль, — прошептал он почти беззвучно, одними губами, и я скорее угадал по движению, чем услышал. — Мне нужно тут своим стать. Быстрее. Понимаешь? Мне нужно. Батя… если я не вытяну… шахты…

Он замолчал и сглотнул ещё раз.

— Тебя сегодня будут бить. Толпой. За мясо, за то что высунулся, за всё. Я тоже буду. Они сказали — или с ними, или со мной так же. Я… — Парень запнулся. Руки мяли край одеяла, пальцы белые от напряжения. — Не суди. Ладно? Просто не суди. Мне надо выжить тут.

Шило отодвинулся и лёг, натянув одеяло — отвернулся.

Тихоня лежала лицом к стене и не шевелилась.

Я сидел спиной к холодным доскам, и смотрел в полутёмный барак, где тридцать с лишним человек укладывались на ночь, и каждый знал то, чего не знал я: сколько их будет, когда начнут и куда целить. Шило знал. Тихоня знала. Хвост, может быть, не знал, но Хвост и не нужен — Хвост не отказал бы, и просить не пришлось.

Ну вот и всё — один, как и рассчитывали.

Шаги у дальнего конца барака — тяжёлые и неторопливые. Седой Псарь поднялся с табурета, потянулся, хрустнув шеей. Прошёл вдоль коек к первой лампе. Задул. Пламя дёрнулось и погасло, и треть барака утонула в темноте. Ко второй. Погасла. Тени выросли, заполнили проход, залили стены.

Третья лампа, последняя, горела у входа. Псарь подошёл к ней, задержался. Посмотрел на барак. Лица, повёрнутые к нему, одеяла до подбородков, открытые глаза в полумраке.

Дунул.

Темнота.

Дверь барака скрипнула и стукнула. Шаги Псаря — по камню, удаляющиеся, всё тише.

Я считал про себя. Один, два, три…

На счёте «семь» первая койка скрипнула, на «двенадцать» — вторая. Мелкий шорох тюфяка, шлёпанье босых ног по доскам. Кто-то выдохнул сквозь зубы, и этот звук прошёл по бараку, как сигнал.

Я уже стоял. Соскользнул с койки, как только погасла третья лампа, сел, потом поднялся, тихо, два шага назад. Спина упёрлась в стену. Доски холодные, сырые, между лопаток — щель, из неё тянет ветром. Зато сзади никого. Руки вдоль тела, кулаки не сжаты. Глаза привыкали к темноте, медленно, по кускам. Очертания коек проступали чёрным по чёрному, и между ними двигались тени, бесшумные, как рыбы в мутной воде.