Книга Системный Кузнец III, страница 68 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

Мы отрубили излишки, и в клещах оказался грубый, но уже узнаваемый наконечник гвизармы.

Оставалась термообработка. Я провёл нормализацию, а затем, во время финального нагрева перед закалкой, сосредоточился — нельзя позволить себе полностью истощить резерв Ци на первом же изделии, ведь предстояло сделать десятки таких.

Начал дышать, используя «Дыхание Жизни» прямо во время работы. Вдыхал жар от горна, пропускал через себя и тут же, на выдохе, вливал тонкой струйкой в нагревающийся клинок. Это сложно — одновременно контролировать и входящий, и исходящий потоки.

[ВНИМАНИЕ! Вы интуитивно используете технику «Огненный Круговорот». Эффективность «Вливания Духа» повышена, расход выносливости увеличен.]

Поймал идеальный вишнёвый цвет и опустил лезвие в масло. Когда всё было закончено, держал в руках нашу первую работу.

[Создан: Наконечник Гвизармы (Редкий ранг. Качество: 51 %)]

[Анализ: Материал — качественное железо. Формовка (штамповка) — хорошая. Термообработка и «Вливание Духа» — хорошие.]

[Свойство: «Каменная кромка». Режущая кромка обладает повышенной прочностью и сопротивлением сколам.]

Глядел на первое творение, и воодушевление заполнило до краев. Я создал новое для этой деревни оружие, опираясь не только на Систему, но и на собственный опыт встречи с падальщиками.

— Ну, как тебе, Ульф⁈

Парень подошёл, посмотрел на наконечник.

— Пирожок.

— Это, Ульф, — не выдержал и рассмеялся, — гвизарма. Запомни, старина: гви-зар-ма. Почему это важно? Потому что если ты вдруг скажешь кому-то из ополченцев, что выдаёшь им «пирожки», нас могут неправильно понять.

Помнится, обещал показать старосте первый образец, но останавливаться сейчас казалось кощунством. Что Борин сделает? Зарубит производство? Чушь собачья. Тратить драгоценное время на беготню и пустые разговоры не хотелось. Этот старый пень и так уже получил то, что хотел — видимость контроля.

Тревога за будущее и азарт от создания нового подстёгивали работать не покладая рук. Мы продолжили: второй наконечник, третий. Ульф был как настоящий заводской пресс — мощный, точный и безотказный, не требовал отдыха, но краем глаза подметил, что на лбу детины проступила испарина, а дыхание утяжелилось. Может, молотобоец и устал, вот только молчал, продолжая исполнять всё, что я просил.

— Ульф, — сказал, останавливая процесс. — Передохнём.

Здоровяк замер с поднятой кувалдой, глядя с недоумением.

— Если ты устал — обязательно говори, не молчи. Это важно. — Подошёл к нему ближе. — Ты — мой работник. Я должен знать, что с тобой всё в порядке — если перетрудишься, надорвёшься, потом может быть худо. Знаю, что ты не особо разговорчивый, но в этом деле молчать нельзя. Понял?

Паренек долго глядел сквозь меня, а затем его лицо приняло жалобное выражение.

— Нельзя отдыхать, — низко прогудел он. — Отдыхать — плохо. А то твари придут и всех убьют.

Молотобоец сказал это с твёрдостью, на которую способен только ребёнок, повторяющий страшную истину.

— Знаю. Нельзя, — сказал ему тихо. — Но всё-таки нужно. Хотя бы ненадолго.

— Будем работать, — упрямо повторил Ульф.

Я посмотрел в глаза этому огромному детине, и в их глубине промелькнуло что-то трогательное — не страх, а ответственность. Улыбнулся, и к горлу подкатил ком — этот «тугодум», «деревенский дурачок» переживал за жителей Оплота, возможно, больше, чем остальные. У него был неведомый мне внутренний мир, и мир этот был огромен.