Книга Системный Кузнец II, страница 112 – Ярослав Мечников, Павел Шимуро

— Я сделаю так, чтобы вы, вернувшись, гордились этой кузней, — слова вырвались сами, но в них не было ни капли фальши. — Я не дам ей заглохнуть и закончу мехи, буду выполнять заказы и постараюсь сделать так, чтобы имя мастера Гуннара не было посрамлено. Чтобы кузня процветала до самого вашего возвращения.

Говорил это не для того, чтобы утешить, а потому что это была правда — именно то, что собирался делать, чтобы старик не переживал и знал, что его дело всей его жизни не умрёт.

Гуннар криво усмехнулся.

— Чтоб не посрамить имя, говоришь? — с горькой иронией пробасил мужик. — Так ведь я его уже сам давно посрамил — теперь бы отмыться от этого срама.

Замолчал, и на лице появилась уставшая улыбка.

— Вот ты этим и займёшься, Кай — отмоешь. Чтоб все в Оплоте ошалели, какого подмастерья старый пьяница Гуннар воспитал. Когда ты начнёшь им ножи ковать направо и налево, да топоры делать, что дубовое бревно с одного удара колют. Вот так и работай. А до меня в Чёрном Замке, глядишь, и слухи дойдут.

Мужчина закончил речь, излив то, чего, наверное, никогда и никому не говорил. Такая степень откровенности и отчаянная надежда в его голосе, невольно развязала мне язык и побудила спросить о главном. О том, что мучило с самого первого дня.

— Мастер.

Гуннар молча смотрел на меня.

— Можно спросить… почему вы меня взяли? — спросил осторожно, готовый к любому ответу — даже к тому, что тот взорвётся и погонит тумаками. Спросил, вкладывая в вопрос весь накопившийся интерес. Что стояло за всей той жестокостью и этим внезапным доверием?

Мужик смотрел на меня очень долго — в глазах мелькали отблески каких-то давних и болезненных воспоминаний.

И тут меня словно ударило молнией — вспышка памяти такая яркая! Тот самый первый день, когда очнулся в этом теле, когда старик окунал меня в бочку. Тогда ругался, и сквозь ругань прорвались слова… «…если б не твоя мать…». Тогда я не придал этому значения, было не до этого, а сейчас вспомнил!

Сердце застучало чаще, гулко, отдаваясь в ушах.

Неужели там что-то было? Между ним и матерью Кая?

Нет, не может быть — бред. Эта мысль полностью противоречила всем воспоминаниям Кая, всей той благоговейной памяти о любви матери к отцу-герою — это было невозможно, грязно и неправильно.

Увидел, как глаза мужика наполнились влагой — не слезами, но какой-то застарелой внутренней тоской. Стало видно, что старик хочет что-то сказать, но слова застревают в горле, и это даётся ему невообразимо тяжело. Он, кажется, и сам был не уверен, стоит ли вообще об этом говорить. Гуннар сглотнул ком в горле, замер и почти не дышал, сдерживая рвущиеся наружу эмоции.

— Не твоего ума это дело, — наконец проговорил кузнец медленно. Голос был глухим, почти неслышным, и в нём смешалось всё: застарелая злость, острая боль и что-то ещё очень тёплое и горькое. — Не лезь, куда тебя не просят, Кай.

Ясно — мужик не хочет или не может об этом говорить. Но я, кажется, что-то понял… Та зависть из моего лихорадочного сна — Гуннар, стоящий у наковальни и смотрящий на мою смеющуюся, влюблённую в отца мать. Взгляд мужчины был полон боли и чёрной зависти. К отцу?

— Простите. Не хотел… — Замолчал — лучше было не продолжать.

Старик сидел так, наверное, с полминуты, глядя под ноги, огромные плечи ссутулились. Зря я затронул старую рану — вот же идиот.