Книга Три Царя, страница 138 – Игорь Маревский

Он поддал сильнее и тихо выругался, лошадь недовольно фыркнула, но медленно зашагала, отворачивая морду от силуэта, что всё так же шуршал галькой. «Что с тобой, моя Василька? Чего ты так испугалась?» — подумал про себя мужичек, косо поглядывая на силуэт, равняясь с ним всего за несколько ударов сердца.

Первое что бросилось ему в глаза, это седые волосы цвета обугленной березовой коры, и такая же длинная борода, что пахла псиной. Он не смог разглядеть лица, так как для этого ему пришлось бы повернуть свою голову полностью. «Пускай идет своей дорогой, а мы пойдем своей», — думал он, поддавая кобыле, что широко раздувала ноздри.

Силуэт, коим больше не являлся, отказывался реагировать на проезжающую повозку, лишь вытер пот рукавом, и едва слышно ухнув, прогнал палкой пролетающую мимо муху. «Смертью пахнет видать, Василька моя это и почувствовала, разит как от мёртвого». Кобыла тащила повозку за собой, с писклявым скрипом колеса. Им наконец удалось миновать незнакомца, на которого упал взгляд лишь одного маленького глазика, что выглядывал из-под навеса.

— Маменька, мы ему не поможем? Совсем худо дяденьке, и пахнет он дурно, — пробормотала она.

— Помолчи, Маруська! — процедил сквозь зубы мужичек.

Этого еще не хватало. Он чувствовал себя паршиво, что так хладнокровно проехал мимо человека, который явно нуждается в помощи, не предложив даже и глотка воды. Ощущение было мерзким, но ему надо заботиться о своей семье в первую очередь, ведь как только хлынет полный поток беженцев, все трактаты и тропы будут кишеть бандитами и разбойниками. Возможно, когда-нибудь ему представится возможность показать богам свою совесть, но не в этот день, не в этот раз, так ему казалось.

Кобыла вновь остановилась, повторяя свой манёвр, и в повозке послышалось шуршание, вместе с женским криком. Мужичек обернулся и увидел, как маленькая девочка в белом платье с нашитыми розами семенит по гальке с флягой воды в руках. Он отбросил трубку в сторону и зайцем соскочил с места.

Девочка, которая проживала свою седьмую зиму робко подбежала к человеку, и вжав шею в плечи протянула ему фляжку:

— Попейте, дяденька, жара вон какая палит, у меня аж подмышки слипаются, а вы вон с волосищами какими и бородищей как у боровичка.

— Маруська! — прокричал мужичек. — Ах, чтоб тебя дурочка малолетняя! Кто же так к незнакомцам на тракте подбегает, да еще к таким подозрительным. Авось сейчас так дюжина голов с кустов повыпрыгнут и батьку твоего с мамкой на ножи посадят.

Человек смотрел усталыми старческими глазами на девочку, так и не сдвинувшись с места. Его разбитые в кровь губы, что подсохли неровной корочкой, заметно дрожали. Старческая висячая кожа с глубокими морщинами, полностью вымазанная в крови и саже, придавала ему вид живого мертвеца.

Он посмотрел на неё с теплотой, с любовью, насколько это было возможно его выцветшими глазами, но губы никак не могли изобразить улыбки. Мужичек схватил её за плечи и потянул к себе, с телеги подоспела мать, что держала малютку, запелёнатого в цветастые платки.

— Ну не стесняйся, дядюшка, воды у нас малость, в речке, что за смолокурней набрали, но ты пей, пей, — она схватила его за грубые наждачные пальцы, и положила флягу в раскрытую ладонь.

— Маруська! — мужичек рывком дернул её на себя, и встал перед стариком, что, опустив глаза, смотрел на флягу. — Старейший, ты извини, но мы спешим, мне семью надо спасать. Видит Род, в другой момент я бы помог, и даже подвез, но не могу я так рисковать сейчас. Лихо земли наши накрыло, извини старейший, поклон тебе и твоему роду.