Книга Сорванная свадьба. Люблю тебя до неба!, страница 23 – Виктория Волкова

— Нет, перепутали, – обрываю холодно. – В Москве. Профессор какой-то… Но, если они для тебя авторитет, – пожимаю плечами и поворачиваюсь к сыновьям. Мишка играет какой-то замысловатой игрушкой. Разбирает машинку, складывает как-то по-новому и получает динозавра. А Сашка, старшенький наш, якорь бесценный… Греет уши.

Да что уж… Разговор получается интересным. Я бы сам послушал, если б лично меня не касалось.

— Сань, сгоняй, проверь, пожалуйста. Кажется, я машину не закрыл, – даю ему ключи.

— Я с тобой, – подрывается с места Мишка.

И как только сыновья выходят, подхожу к окну. Смотрю на тачку, припаркованную невдалеке от главного входа. Брелок бы отсюда добил, сто пудов. Но мне наедине надо с Оксаной перетереть.

— Что ты бесишься, не пойму, - закатывает глаза Оксана. - Говорили, твоя любовь великая должна оперировать.

Томно откидывается на подушках. Даже глаза прикрывает. Актриса, блин…

— Она тебе ничего не должна, – рыкаю глухо. – Тебе какая разница кто? Бабки я плачу. В Москве полно профессуры. Починят.

— А она, выходит, отказалась. Не барское это дело, – осклабившись, бросает жена. Всего лишь на краткий миг становится похожей на кикимору болотную.

— Перестань, Ксю, – роняю холодно и резко, а сам наблюдаю, как наши пацаны прут к машине. Вернее, Сашка идет, а Мишка рядом подпрыгивает.

— А что «перестань»? Что «перестань», Олег? – вскрикивает Оксана. Подскакивает с кровати. Еле успеваю поймать.

— Не дури, – подхватываю за плечи. – Хватит тут театр устраивать. Ты хоть о детях подумай…

— А что тут думать? Ты их забрал, – оседает она у меня в руках.

Удерживаю покрепче. Веду к постели.

— Давай ложись, – прошу небрежно.

— Так давать или ложиться? – хлопает глазками. Коза, бл.дь.

— Насточертели мне твои шуточки, – поправляю подушку. Приподнимаю одеяло. – Не позорься сама и меня не позорь. Это понятно? – цежу негромко. – И подумай хорошенько. Вспомни, при каких обстоятельствах мы оказались в одной койке…

— Ой, не пойму тебя что-то, Олеженька, – улыбается мне сладко Оксана. – Двадцать лет живем душа в душу…

— Подумай. Для своей же пользы, – предупреждаю, подавляя в груди лютое бешенство. – И все мне расскажи, Оксана. Иначе…

— Что «иначе»? – хлопает она глазами, как овца невинная, и добавляет со скорбью в голосе. – Я устала. Мне нужно поспать.

— Отдыхай, – припечатываю резко. – Даю тебе три дня на размышления. Потом поговорим…

— Детей мне верни и все скажу, – хватает она меня за рукав. – Где это видано, чтобы детей от матери отрывали? Да какой ты отец?! Ты их растил, воспитывал, что ли?

— Пить надо меньше, – роняю, направляясь к двери. – Ты, кажись, совсем охренела, мать.

— А ты? – сжав кулаки, снова подрывается с кровати. – Ты гулял всю жизнь! Думал об этой… своей! – подбежав ко мне, пытается ударить.

Перехватываю занесенный кулак. Мягко фиксирую и снова отвожу в постель.

— Не позорься, Оксана Петровна, – прошу тихо. – Хватит. Ты и так накосячила. Жена генерала, твою ж мать. Думала, я не узнаю? – сверлю взглядом. Открутил бы голову, честное слово.

Только это вряд ли поможет!

— О чем ты? – выдыхает жена, оседая на постель. – Я тебя не понимаю, Олежка.

— Что я должен спросить у Трехглазого? И откуда ты вообще его знаешь?

— А кто это? – смотрит на меня изумленно жена. – О чем ты?