Книга Нина. Ожог сердца, страница 90 – Виктория Волкова

В глазах темнеет. Последние слова будто кувалдой бьют по голове.

— Николай непричастен к моему похищению. Он был против моих командировок…

— А какие у него отношения с Марией? — безучастно интересуется шейх.

— Плохие. Муж ее терпеть не может. Всегда говорит…

— Обычная уловка, — пожимает плечами Рашид. — Вот. Сама убедись. Они любовники, — придвигает ко мне толстую папку на кольцах. — И даже особо не прячутся. Это не вчера началось, Муниса. И не до твоего похищения. И вполне возможно, именно эта связь явилась спусковым крючком.

— Нет, я не верю, — мотаю головой и боюсь открыть папку.

— Что ж, — решительно выдыхает шейх. Раздраженно откидывает черную толстую обложку. — Ты к этому мужчине хочешь вернуться? — тычет тонким холеным пальцем в большую цветную фотографию. А на ней…

Прикрываю глаза, стараясь не закричать. Слезы бегут по щекам, а я сжимаю кулаки от бессилия. Выходит, Маня не наврала?

— Смотри внимательно, — приказывает Рашид. Во властном холодном голосе сквозят сталь и гнев. — Как только я получил всю информацию, я пригласил тебя, Муниса. Не стал ждать до утра. С твоей стороны невежливо спорить или закрывать глаза. Все-таки на меня работают профессионалы… — ворчит он, а я распахиваю веки.

«Держись, Нежина», — невольно обращаюсь к самой себе по девичьей фамилии. И в ужасе смотрю на фотографии.

Маня и Коля. Сидят в машине. А потом Маня опускает голову, а Коля откидывается в кресле. Следующее фото — Маня сплевывает на землю что-то белое.

— Фу, гадость какая! — только и могу выдохнуть.

— Мрази, — цедит зло Рашид. На щеках играют желваки, а ноздри раздуваются от еле сдерживаемой ярости. — Судя по отчету, они занимались этим паскудством на кладбище. У нас бы за подобное четвертовали за надругательство над мертвыми.

Закрываю рот ладонью. Не закричать бы, не вырвать!

— Коля не мог, — мотаю головой. — Это какая-то ошибка. Может, кто-то другой в машине… Похожий на Колю?

— Я знал, что ты так скажешь, — криво усмехается шейх. — Поэтому попросил своих людей проводить Николая Зорина до самого дома. Все эти дни за ним неотлучно велось наблюдение. — Вот, смотри, — щелкает пультом Рашид, и на огромном тонком дисплее, висящем на стене, появляется сначала слово «Футжитсу», а затем бегут кадры.

Как в бреду, вижу Колину машину, отъезжающую с кладбища.

«Господи, стыд-то какой!» — проносится в голове. А внедорожник уже мчит по московским улицам, сворачивает к дому Гусятниковой, а потом, проехав через полгорода, останавливается у нас во дворе. С дикой тоской смотрю на залитые дождем тротуары, на детскую площадку, где в хорошую погоду гуляют мои дети.

Где они? — сосет под лопаткой. Пока Зорина удовлетворяли на кладбище, Ируська с Бориком сидели одни?

Камера скользит по фасаду дому. Останавливается на минуту на темных окнах нашей пустой квартиры.

«Дети, скорее всего у моей сестры или свекров», — выдыхаю я. А затем зачарованно разглядываю Николая, лениво выходящего из машины.

От холодного пронизывающего ветра муж вжимает голову в плечи, знакомым жестом поднимает воротник куртки, которую я привезла ему из Милана. Быстро пересекает двор и входит в подъезд, отперев парадную своим ключом.

Камера снова возвращается к дому и замирает на нашем балконе. Под проливным дождем одиноко болтаются на веревке Ируськины красные колготки. Никому не нужные и совершенно жалкие. Как предвестники большой беды и полной разрухи.