Книга Грязный Цербер, страница 61 – Виктория Сталь

Но Борису было весело. Пьяному, скучающему, обиженному на весь мир охраннику, ему редко выпадал шанс почесать языком с тем, кто не мог ответить. А цербер не мог, контракт запрещал. И Борис знал это.

— Слушай, — он подался вперёд, опираясь локтями на стол, и понизил голос до конспиративного шёпота, который на самом деле был слышен в другом конце коридора. — А расскажи мне, цербер. Вот ты с ней там, наверху, в одной комнате. День и ночь. Ночь и день. Она там ходит... в рубашке своей... ну, знаешь, когда спать ложится. Ты же мужик? Или тебе там, — он покрутил пальцем у горла, — вместе с лицом всё отрезали?

Имплант на шее Германа пискнул, коротко, предупреждающе. Он сжал кулаки, но промолчал.

— Она же молодая совсем, — продолжал Борис, наливая себе новую порцию. Виски плеснуло мимо стакана, он даже не заметил. — Двадцать лет, самый сок. Я помню, когда мне было двадцать... эх, что за времена были! Бабы сами на шею вешались. А эта... как её... Эльвира... она же породистая, да? Белозёрская. У них там, у богатых, всё по-другому. Их с детства учат, как мужику угодить. Ты как думаешь, её уже обучили? Или она ещё...

— Заткнись, — сказал Герман. Голос был тихим, но в нём зазвенела сталь.

Борис либо не услышал, либо ему уже было море по колено. Он загоготал, хлопнул ладонью по столу так, что фляжка подпрыгнула.

— О! Задело! Задело цербера! А я думал, ты бесчувственный! — он ткнул в Германа пальцем. — Значит, не всё отрезали. Значит, ещё шевелится. Слушай, а давай по-честному, по-мужски? Ты же хочешь её. Я же вижу. У тебя на лбу написано. Ну, то есть было бы написано, если бы не намордник. Ты хочешь завалить маленькую Белозёрскую. И я тебя понимаю! Я бы сам...

Он не договорил. Герман пересёк комнату в два шага.

Борис не успел даже вскрикнуть. Стальные пальцы сомкнулись на его горле, не до хруста, но достаточно, чтобы перекрыть дыхание. Борис захрипел, вцепился в его запястье обеими руками. Его глаза полезли из орбит, на этот раз от ужаса, не от злости. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сип.

— Ты сейчас слушаешь меня очень внимательно, — произнёс Герман, и его голос был ледяным, как сталь намордника. — Ты больше никогда не откроешь свой поганый рот в её сторону. Ты не скажешь о ней ни слова. Ты не посмотришь на неё. Ты даже думать о ней не будешь. Если я узнаю, не важно как, не важно от кого, что ты или кто-то ещё позволил себе вякнуть про неё хоть слово, я найду тебя. Где угодно. Хоть в этом особняке, хоть в городе, хоть под землёй. И то, что я с тобой сделаю, заставит тебя мечтать о разряде. Ты понял?

Борис судорожно закивал. Его лицо побагровело. Губы посинели. Он уже не пытался разжать пальцы цербера, просто молотил ладонями по столу в беззвучной мольбе.

Герман разжал пальцы.

Борис рухнул обратно в кресло, закашлялся, схватился за горло. Фляжка опрокинулась, виски потекло по столу, заливая бумаги. Ключ лежал в луже янтарной жидкости, но Борис этого не замечал. Он хватал ртом воздух, кашлял до слёз и смотрел на цербера с ужасом.

— Ты... ты ебанутый... — прохрипел он, растирая горло. — Ты же не можешь... контракт... тебя же поджарят...

— Контракт разрешает мне защищать подопечную. Ты только что устно домогался её. Угроза репутации и психологическому состоянию. Я действовал в рамках протокола.