Книга Грязный Цербер, страница 49 – Виктория Сталь

— Ты не спишь? — спросила она в темноту.

— Нет.

— Я тоже. Расскажи что-нибудь. Мне нужно отвлечься. Иначе я снова провалюсь в кошмар.

— Что рассказать?

— Что угодно. Что ты делал сегодня. Что ты видел. О чём думал. Всё равно.

Пауза.

— Сегодня утром, когда я мылся у чёрного хода, прилетел голубь.

Эля замерла.

— Голубь? Настоящий?

— Да. Белый. Он сел на перила и смотрел на меня, пока я тёр спину. Я подумал, что это знак.

— Какой знак?

— Не знаю. Просто знак.

Эля перевела дыхание. Голубь. Белый голубь. У чёрного хода особняка, где держали её, дочь человека, который разводил голубей. Это могло быть совпадением. Но она не верила в совпадения.

— Что было дальше? С голубем?

— Он улетел. Но я успел его рассмотреть. У него было кольцо на лапке. Значит, он не дикий. Домашний. Вернулся к кому-то.

Эля закрыла глаза. Отец. Отец держал голубей. И голуби возвращались домой. Всегда возвращались.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За голубя. За то, что рассказал.

— Пожалуйста.

Тишина снова опустилась на комнату. Но теперь она была другой. Не гнетущей. Скорее задумчивой. Двое в темноте. Двое, которые знали друг о друге слишком много. Двое, которые впервые за всё время просто говорили. Без приказов. Без коленей. Без намордника, мысленно.

И где-то глубоко внутри, под броней ненависти, под маской холодной расчётливой стервы, под слоем льда, что-то росло. И Эля больше не пыталась это остановить.

_____

Утро началось с серого света и моросящего дождя.

Эля проснулась первой, или ей так показалось. За окном висела мгла, вороны молчали, попрятавшись от непогоды. Она потянулась, разминая затёкшие плечи, и вдруг вспомнила ночь. Кошмар. Крик. Его голос за дверью. «Я убью его». Она резко села на кровати и уставилась на ширму. Силуэт был на месте. Он стоял там, как всегда.

В семь утра он ушёл на свои пятнадцать минут. Эля, повинуясь какому-то смутному импульсу, встала и заглянула за ширму. На стуле лежала его запасная пара перчаток, он менял их раз в несколько дней, когда ткань изнашивалась. На стене темнела надпись «Я ЗНАЮ». И на полу, у стены, она заметила то, чего раньше не видела. Капли крови. Свежие. Ещё не засохшие до конца.

Эля наклонилась, провела пальцем по одной капле. Кровь. Его кровь.

В семь пятнадцать он вернулся. Встал за ширмой. Она слышала, как он опустился на стул, впервые за всё время, вместо того чтобы стоять. И это встревожило её больше, чем кровь на полу.

— Эй, — позвала она.

— Да.

— Зайди.

Он вышел из-за ширмы. Остановился в трёх шагах. Намордник на месте, водолазка чёрная, брюки чёрные, перчатки... На правой перчатке, чуть ниже костяшек, расплылось тёмное пятно.

— Что с твоей рукой? — спросила Эля.

— Ничего.

— Покажи.

Он медлил. Она встала, подошла к нему и, не спрашивая, взяла его правую руку. Перевернула ладонью вниз. Пятно было свежим. Кровь ещё не просохла до конца, она проступила сквозь ткань, тёмная, почти чёрная.

— Это не «ничего». Отвечай.

— Я ударил по стене. В коридоре. Когда ты кричала.

Эля подняла на него глаза. Он ударил по стене. Когда она кричала. Он стоял за дверью, слушал её крик, и бил кулаком в кирпичную кладку, потому что не мог сделать ничего другого. Потому что не мог зайти. Потому что это был его единственный способ выпустить пар.