Книга Виновница судьбы, страница 48 – Анастасия Чехова

— А родители что делали в это время? — перебила я его, моя рука невольно легла на живот, где лёгкое шевеление напоминало о нашей будущей семье.

— Они приезжали не часто — мог вообще один отец приехать, и то по делам: его машина урчала громко у дома, а шаги тяжёлые по деревянному полу, с запахом дорогого одеколона и сигар. Бабушка всегда отгружала меня от него, прятала за своей юбкой, которая пахла землёй. Как-то услышал разговор, когда она высказывала всё моей матери: "Почему ты относишься ко мне так, будто я не её сын? Со старшего пылинки сдуваешь, а на меня хер забиваешь?" — её голос был полон боли, эхом отдавался в кухне. Та только опустила глаза и не выдала ничего, её молчание было как холод. Моя же нелюбовь к ним росла, и уважение исчезало — лицо этого ушлёпка навсегда запомню: как он на меня смотрел высокомерно, с ухмылкой, его волосы всегда идеально уложены, а одежда пахла крахмалом, я всегда хотел набить это аккуратное лицо, почувствовать, как хрустят его кости под моими кулаками, — его кулаки сжались от упоминания о брате, ногти впились в ладони, оставляя лёгкие следы. — Все же я немного сбился с пути, так как я практически всё время проводил на улицах — пыльных, с криками торговцев и запахом жареной кукурузы, — тогда в лет 14 я встретил не очень приличную компанию, где и попробовал первый раз запретные вещества, — я вздёрнула брови от такой информации, внутри шевельнулся страх за него, за то, что могло случиться. — Не удивляйся так, такая дрянь была на каждом углу у нас в деревне: белый порошок, который жёг ноздри, как огонь, и дарил эйфорию, смешанную с тошнотой. Я помню эти чувства — как мир становился ярче, цвета пульсировали, а потом накатывала гладкая пустота, но бабушка не знает до сих пор, она сильно бы расстроилась, её слёзы были бы горькими. Но сразу говорю, наркотики не увлекли меня, поэтому не стал продолжать, но пить и проводить весёлое время мне нравилось — пиво холодное, с пеной, что шипела на языке, и смех друзей эхом в ночи. Позже я всё же взялся за голову и захотелось что-то менять: с горем пополам отучился в школе, и вернулся в Америку. Бабушка переживала за меня, что я никому не буду нужен — её руки дрожали, когда она гладила меня по щеке, кожа сухая и тёплая, — я её успокаивал, что будет всё хорошо, обнимая крепко, вдыхая её знакомый аромат.

— Почему же всё-таки ты стал таким нелюбимым?

— Всё просто, как мне отец за очередной руганью вымолвил — его голос гремел, — что не ждали меня и не нуждались во мне. Если ты хочешь спросить, почему оставили меня, не знаю. Я спрашивал, они молчали, их молчание было как стена, холодная и неприступная, — я начала трогать свой живот, гладя его круговыми движениями, чувствуя лёгкое тепло под ладонью, и не понимала, как это — не любить своё дитя, внутри меня росла решимость дать нашему ребёнку всё, чего не было у Дэвида. — Я начал пробовать прорваться, работал много — руки в мозолях от инструментов, спина ныла от подъёмов грузов, — и пытался сделать свой бизнес. Изначально не получалось, но некоторые люди мне помогли. Думал, что хоть так оправдаю их надежды, но нет. Отец всё так же смотрел на меня как на бездомного пса, — Дэвид начал злиться, его дыхание участилось, кулаки сжались белыми костяшками.