Онлайн книга «Искатель, 2010 № 08»
|
Вскоре к кабинету уже стояла длинная очередь любопытных, жаждущих взглянуть на отрезанный дар божий. Толпа волновалась, бурлила, гомонила и стремилась попасть внутрь, как будто это был не кабинет, а кунсткамера зоологического музея города Ленинграда. В конце концов сигареты у Бориса Николаевича закончились, бумаги осталось только два листа, а шариковых ручек вообще ни одной. Начальнику самому хотелось закурить, но пачка уже давно была пуста. Тогда он решил пойти и стрельнуть сигарету, открыл дверь и увидел длинную очередь возбужденных людей с горящими глазами, которые пытались попасть в его кабинет. Тут Хахалев понял, почему искурили все его сигареты и исписали все ручки и бумагу. Начальник окинул строгим взглядом очередь, которая змеей извивалась по всему коридору, усмехнулся и доброжелательно пригласил: «Следующий!» Вернувшись в кабинет с опухшими от желания курить ушами, Борис Николаевич спрятал банку со спиртом и мужским достоинством в сейф. Следом зашла пожилая уборщица баба Катя, которая со скандалом: «Я здесь давно стою!» — пробилась к заветной двери. — Боря! Я хотела посмотреть «это». Где «оно»? — требовательно проговорила шустрая бабуся. — Тетя Катя! Рехнулась под старость? Ты что? «Это» в своей жизни никогда не видела, что ли? — Видела, сынок, ох как много видела, но отрезанного ни разу не встречала. Хоть бы одним глазком поглядеть! — Иди, тетя Катя. Иди с богом. Неприлично «это» разглядывать... — А им что, прилично?! — указала бабуля на дверь, имея в виду находившихся за ней людей. — Скажи всем в коридоре, что прием окончен и музей закрыт. Пусть они идут и работают, а не занимаются ерундой. Старушка обиженно скривила губы и, не удовлетворив любопытства, несолоно хлебавши, вышла вон. Очередь не расходилась, а, наоборот, становилась все больше и больше. Тогда Борис Николаевич вскипел, затравленным волком выскочил в коридор и на весь отдел громким голосом заорал: — Вы что!? Хрена не видели?! — при этом громко хлопнул дверью, закрыл ее на ключ, и выбежал на улицу покурить и обдумать, что же делать дальше. Между тем Лена находилась в одной камере с воровками и проститутками. Женщина пребывала в подавленном состоянии, на грани нервного срыва. Она безучастным, отрешенным взглядом смотрела на сокамерниц. Задержанные уже знали, за что новенькая оказалась на «киче». Толи надзиратель Ленька, по прозвищу Червонец, проболтался, то ли сработала безотказная и вездесущая тюремная почта, но в камере уже были известны все подробности происшествия о членовредительстве. К Лене на нары подсела Манька Косая, воровка-рецидивистка бальзаковского возраста, лесбиянка: — Как зовут тебя, душечка? — Лена. — Кликуха? — Какая кликуха? — Понятно. Первая ходка, значит? По фене не ботаешь? Знаем, знаем уже, за что причалила. Молодец! Так им, мужикам, и надо! Сволочи все. До чужих баб охочи, все думают, что чужая жена слаще. Не горюй! Ты еще молодая — найдешь себе другого хахаля. А может, меня полюбишь? — Манька любовно погладила Лену ладонью по щеке. Фокина брезгливо отстранилась от воровки и ничего не ответила. — Маня! Чего к девке пристаешь? Не видишь, она не в себе, — вступилась за бедную женщину проститутка Люська, по кличке Писюлька. Лесбиянка пропустила замечание сокамерницы мимо ушей, продолжала приставать к Лене и полезла правой рукой к ней под юбку. Фокина вырвалась и громко закричала: |