Книга Убийство в Кьянти, страница 98 – Камилла Тринкьери

— Позволь мне занять свою голову только куриной лапшой, оливковым пирогом и тем, что подать на ужин. Мне не понадобится твоя помощь сегодня вечером. Отправляйся в Греве и продегустируй все вина на выставке Кьянти. Пожалуйста, больше никаких разговоров об ужасных преступлениях.

Аромат пирога донесся из кухни.

— Мне жаль, что я тебя расстроил.

— Ты просто делаешь свою работу. Прежде чем Сальваторе придет с расспросами, скажи ему, что я не знаю ни о каком изнасиловании в этом городе. Теперь возьми объедки для собаки и позволь мне заняться своей работой.

Когда Нико уходил, Энцо все еще уверял мать в своей вечной сыновней любви.

Влажная серость дня цеплялась за старые камни церкви и домов, ведущих к главной площади, – под стать настроению Нико. Встреча с Тильдой и ее семьей оставила на душе осадок. Ему совсем не хотелось идти на «Кьянти Экспо», слушать оркестр «Друзей Кьянти» или речи восьми мэров муниципалитетов о безупречности их вин. Он не хотел видеть ни Перилло, ни Даниэля. Его вопросы явно задели Тильду, ближайшую родственницу его жены, женщину, которую он уважал и любил. Он пожалел, что вообще ввязался в это дело. На «Экспо» он пойдет завтра, решил он, когда откроются павильоны. А сегодня вечером выпьет дома за ужином своего вполне приличного вина.

Спускаясь к машине, он прошел мимо лавки Энрико. Решетка была опущена, но дверь открыта. Продуктовые магазины в Италии закрывались с часу дня до пяти вечера, иногда до половины шестого.

Нико остановился и посмотрел на часы. Было три.

— Эй, Энрико, ты сегодня остался без сиесты?

— Решил немного прибраться. – Магазин Энрико всегда был безупречно чистым. Нико подозревал, что хозяин таким образом отдыхает от внимания Лучианы и ее кошки.

— Я могу помочь?

Энрико вышел из темноты магазина и наполовину приподнял решетку.

— Выглядишь так, будто тебе самому нужна помощь. – Проницательный человек, синьор Энрико. Но потребность Нико имела мало общего с едой.

— Все в порядке. Ты все равно сейчас не можешь мне ничего продать, а возвращаться позже мне лень.

— Верно. Сейчас я продать не смогу, продам завтра, когда лавка будет открыта и ты заплатишь. А сегодня я тебе просто дам.

Таковы были итальянцы, закон для них служил лишь рекомендацией.

Нико поддался искушению. Он пролез под решетку и вошел в магазин.

— Спасибо, Энрико. Я возьму пятьдесят грамм финоккьоны^[48] и кусочек пармезана. – Это будет его ужином. Готовить ему не хотелось.

Энрико нарезал салями, отрезал кусок сыра, добавил за счет заведения толстый ломтик вареной ветчины для Хвостика и вручил Нико пакет.

— Два оливковых хлеба на завтра?

— Да, и сегодняшний счет, – добавил Нико. – До завтра.

— До завтра, – сказал Энрико ему вслед.

Послеобеденные часы текли спокойно. Нико сидел на балконе с Хвостиком. Сначала они наблюдали, как ласточки порхают короткими петлями над ровными рядами лоз и оливковой рощей под теперь уже ярким солнцем. Ласточки – символ верности, свободы и надежды, прочел он где-то. Вскоре птицы устроились спать на балконе. Их присутствие всегда создавало ощущение, что он дома. Рита была бы «в восторге» – выражение, которое она полюбила, когда впервые эмигрировала в Штаты подростком.

По мере того как день клонился к вечеру, печаль Нико утихала, сменяясь вопросами. Почему Тильда лгала ему о личности возлюбленной Джерарди? Язык ее тела, застывшее лицо ясно говорили – она знает. Почему она защищала эту загадочную женщину? Неужели она не понимала, что та могла быть убийцей? Или Тильда была уверена в ее невиновности и хотела уберечь от допросов и сплетен? Хвостик спал, и Нико позволил вопросам кружить в голове без ответа, пока сам не задремал.