Книга Флорентийская блудница, страница 179 – Лана Ланитова

Он уговаривал меня, чтобы я вновь принял Мари в своем доме и простил её.

— Можно мы приедем к тебе сегодня же?

— Нет, – резко ответил я.

— А когда же? Маша и сама уже хочет. За эту ночь она сильно изменилась.

В душе мне хотелось смеяться от его лживых слов. Я всё еще живо помнил их смелые экзерсисы на моей идиотской оттоманке. О, они еще слишком долго стояли перед моими глазами. Днём и ночью.

— По-хорошему, Иван, я должен был тебя убить, – прошептал я. – То, что мне довелось увидеть в ту ночь, не может быть прощено. Никем и никогда.

— Я знаю, – обреченно кивнул он. – Я потому осмелился говорить с тобою, Родион, что имею надежду на твою безграничную мудрость. Ведь ты же не похож на среднего обывателя, начиненного множеством поповской зауми и светской моралью.

— А на кого же я похож? – усмехнулся я.

— Ты похож на самого мудрого человека в нашем дешёвом обществе.

— Довольно грубой лести.

— Родион, не губи ни меня, ни Машу… Ни самого себя… Умоляю…

— Привезешь ее на следующей неделе, – отчеканил я.

Вы спросите меня, почему я сразу не отказал им от дома? И я отвечу: это произошло от собственного любопытства. Мне было просто интересно заглянуть в её глаза. И посмотреть на то, как она станет лгать. Знаете, я иногда люблю препарировать человеческие слабости и получать от этого удовольствие. Это похоже на мини-спектакль на камерной сцене, где я из действующих лиц плавно перехожу в партер.

Как мы и договорились, он привез Машу на следующей неделе. Все трое старательно делали вид, что между нами ничего не произошло. Маша не к месту смеялась, Грачев острил, а я, нацепив на себя улыбку вежливой и холодной учтивости, делал вид, что мне всё нравится. Возможно, что чета Грачевых подумала о том, что одураченный ими учитель словесности, вновь заглотал наживку и прочно зацепился за крючок Машиного обаяния и юности.

Надобно сказать, что наша милая нимфа надела на себя очень трогательное, почти детское платье, в синюю полоску, с шитьем по пышной юбочке. И заплела две тугие косы. Ни дать ни взять – юная весталка – кроткая и покорная. Я старался не смотреть ей в глаза. Я и на Грачева, собственно, не смотрел. Стоило мне чуть дольше задержать на них обоих взгляд, как меня сразу начинало мутить. Я, кстати, собирался навестить моего доктора. Мне вовсе не нравилась моя постоянная тошнота.

Я смотрел на них и не видел вовсе. Я пребывал в некоем полусне, стараясь не просыпаться к яви той ночи, когда я их застал в моем «бордовом парадизе». Я даже не помню четко того момента, как он ушел, оставив нас снова вдвоем с Машей. В тот же вечер она пыталась рассказывать мне что-то забавное и громко смеялась своим же шуткам. Я делал вид, что слушаю. Потом я курил прямо при ней, бесцеремонно пуская дым ей в лицо. А она снова что-то рассказывала. Кажется о ежах и чижах. Не помню, если честно. И чем больше она старалась отвлечь меня разговорами от тяжких дум, тем я всё сильнее понимал, что полностью утратил интерес к этой девушке. Теперь она была мне безразлична.

Она очаровательно улыбалась и грациозно двигалась по квартире. Когда я отворачивался и делал вид, что занят чтением газеты, то её яркий взгляд тут же тускнел и делался тоскливым и тревожным. А после она спохватывалась и вновь начинала улыбаться. Только теперь её улыбка казалась мне жалкой и немного навязчивой.