Книга Ведовская. Говорящая с тенями, страница 2 – Анна Лерн

Когда мы оба, тяжело дыша, повисли на одной веревке, я, наконец, посмотрела на то место, где был анкер. Пустое гнездо с ржавой крошкой внутри. Господи… как же хорошо, что этот мужик оказался тщедушным. Иначе всё закончилось бы очень плохо.

Зашипела рация и тут же раздался гневный голос прораба:

— Танюха, сейчас мы вас спустим! И собирайся домой! А потом серьёзно поговорим!

— Витали… - начала было я, но он уже отключился.

Спуск с “небес” на землю всегда проходил по одному сценарию. Как только мои ноги касались земли, а страховочная система отправлялась в баул, я надевала большие накладные наушники с активным шумоподавлением. Любое кладбище было для меня уютнее, чем час пик на кольцевой.

Моя квартира находилась в спальном районе, на пятом этаже обычной панельки. И только оказавшись внутри, в тишине прихожей, я выдохнула, стянув наушники. Как же хорошо… Когда я въехала сюда, то первым делом звукоизолировала стены, потратив на это половину накоплений. Так было покойнее. Мне остро требовалось личное пространство, в котором не будут звучать потусторонние голоса.

Пройдя на кухню, я налила стакан воды и уставилась в тёмное окно. В отражении на меня смотрела уставшая женщина. Татьяна Фёдоровна, тридцати двух лет. Диагноз: «шизотипическое расстройство личности». Если верить карте в психоневрологическом диспансере.

* * *

Всё началось, когда мне стукнуло двенадцать лет.

Детский дом номер пять был местом, где выживали только зубастые. Я была зубастой, но очень мелкой. Однажды старшие ребята решили научить меня уважению, зажав на третьем этаже у пожарной лестницы. Естественно я отчаянно сопротивлялась. А потом меня кто-то толкнул… Падение было коротким, зато приземление очень жёстким.

Я очнулась в больнице через три дня. Голова раскалывалась так, будто в неё всадили гвоздь. И первым, что я услышала, был не голос медсестры...

— Разлеглась здесь… Корова! - проскрипел кто-то прямо над ухом.

Я открыла глаза. На краю моей койки сидел дед в больничной пижаме. Он был полупрозрачный, похожий на сигаретный дым. И у него не хватало половины лица.

Я орала так, что сбежалось всё отделение.

После консилиума, врачи вынесли вердикт: тяжёлая черепно-мозговая. Последствия комы. Галлюцинации.

Я честно пыталась им всё объяснить. Рассказывала про деда, про женщину в коридоре, которая искала свою дочь, про мальчика, плачущего в углу. Но чем больше я говорила, тем сочувственнее становился взгляд психиатра и тем больше таблеток появлялось в моем рационе. От них мысли становились медленными, как мухи в сиропе. Но голоса не исчезали…

К шестнадцати годам я поняла главное правило игры: хочешь на свободу - просто молчи или обманывай. И научилась послушно повторять: «Да, голоса ушли. Спасибо, доктор, мне лучше.». Я научилась притворяться нормальной так виртуозно, что мне бы дали «Оскар», если бы Киноакадемия рассматривала кандидатов из дурдома.

После больницы я устроилась уборщицей в сетевой ресторан. Днём тёрла полы и выносила мусорные пакеты, стараясь не смотреть на серые тени, которые терлись у барной стойки. А по вечерам считала каждую копейку: мне нужно было оплатить курсы промальпа.

Зачем? Всё просто. Когда висишь на высоте и между тобой и асфальтом пустота, “радио” замолкает. Адреналин работал лучше любых таблеток. Страх смерти оказался единственным лекарством, способным заглушить шёпот мертвых.