Книга Последний поцелуй вдовы, страница 119 – Лисавета Челищева

Спотыкаясь, едва видя дорогу сквозь пелену боли и шока, я бросилась прочь из Библиотеки.

В то же самое время, когда Сандрина металась по подземным лабиритам, терзаемая вновь нахлынувшими воспоминаниями, в величественном Храме Мандир царила иная, более зловещая атмосфера. Храм, чьи купола были увенчаны золотом, а стены расписаны фресками, изображающими циклы мироздания, обычно был местом спокойствия и созерцания. Но сегодня вечером воздух в трапезной был наэлектризован, предвкушая нечто иное.

Амир был приглашен на ужин служителей Храма. Стол был накрыт богато, но блюда казались безвкусными, а вино — горьким. Он сидел среди старейшин и жрецов, их лица были непроницаемы, а взгляды — холодны. Он знал, почему его позвали. Он нарушил их договор. Он должен был убедить Хранительницу Равновесия отдать девятое место в Совете Храму, обеспечив им влияние. Вместо этого он позволил Последнему Жнецу занять это место, тем самым, по их мнению, предав их интересы.

В середине ужина, когда Амир поднес кубок к губам, он почувствовал, как по его венам разливается ледяной холод. Вкус вина изменился, став металлическим и жгучим.

Он опустил кубок, его рука задрожала, а пальцы онемели.

Это был яд…

Амир почувствовал, как силы покидают его, но прежде чем сознание начало меркнуть, его взгляд метнулся к потолку. Там, на огромной фреске, которую он сам делал долгие годы, были изображены две фигуры из синего мрамора: женщина, стоящая прямо и гордо, и мужчина, обхвативший ее ноги, припавший к ней, словно ища утешения и защиты. Это был его дар Храму, его тайное послание, его признание в вечной преданности…

Амир пошатнулся, хватаясь за край стола. Его глаза, золотые и полные боли, расширились. Он знал, что это конец. Но даже в этот момент, его последняя мысль была о ней.

— Сандрина… — прошептал он, ее имя сорвалось с его губ, словно мольба, словно последняя надежда, словно она могла услышать его сквозь расстояние.

Главный жрец, седовласый мужчина с глазами, холодными, как зимнее небо, наблюдал за ним с безразличным презрением.

— Ты осмелился произнести ее имя здесь, в Священном Храме? — прошипел жрец, подавшись вперед. — Ты нарушил все клятвы, сын мой. Мы доверили тебе миссию, которая должна была укрепить наше влияние, а ты… ты позволил этому чудовищу, этому Жнецу, занять место, которое должно было достаться Храму!

— Мое решение… было продиктовано… высшим благом. — Амир, с трудом удерживаясь на ногах, хрипло ответил, каждое слово давалось ему с невыносимой болью. — Это… важнее… ваших амбиций.

Жрец презрительно фыркнул.

— Высшее благо? Ты говоришь о высшем благе, когда сам предал нас? Если ты так добровольно меняешь свою преданность, — произнес он, его голос стал еще тише, но от этого не менее угрожающим, — то как долго, по-твоему, продлится твоя преданность ей? Тот, что способен так легко отвернуться от своих благодетелей, не способен на истинную верность!

Амир, собрав последние силы, поднял голову. В его золотых глазах, несмотря на мучительную боль, вспыхнул огонек непокорности.

— …Я буду предан ей… даже в ее самых туманных днях… и глубочайших печалях. — он говорил медленно, с трудом выталкивая из себя слова. — Я никогда… не предам её… Все, что мне нужно… это быть рядом. Даже в тенях.