Книга Последний поцелуй вдовы, страница 108 – Лисавета Челищева

На этот раз это было не то мрачное убежище для бездомных, где стены пропитаны отчаянием. Это был приют-госпиталь, окутанный ореолом тихой, но глубокой скорби.

Амир повел меня внутрь, и каждый наш шаг отдавался эхом в длинных, полутемных коридорах.

Поначалу я ничего не понимала. Мы вошли в палату спящих детишек на десяти койках. А Амир просто сел на стул, закрыв глаза, и погрузился в неподвижность, словно статуя. Я стояла рядом, охваченная недоумением, пытаясь разгадать его молчаливый ритуал.

И тут я заметила. Едва уловимое, призрачное свечение, исходящее от него.

Изумрудное сияние, словно ореол, вспыхнуло вокруг его головы, когда он открыл глаза и посмотрел на больных детей, лежащих в своих кроватях. В тот же миг в моей памяти всплыла строка:

«Целители обладают таким оттенком в своих аурах».

Значит, Амир приходит сюда, чтобы исцелять этих несчастных детей… делясь с ними своей энергией, чтобы облегчить их страдания?

Он повернулся ко мне, его глаза, сияющие изумрудным светом, встретились с моими. В них не было ни тени сомнения, лишь безмолвное приглашение. Он протянул мне руку, его пальцы слегка коснулись моих.

— Попробуйте, моя госпожа, — прошептал он. — Позвольте своей силе исцелять других.

Я нерешительно вложила свою ладонь в его. Его кожа была гладкой, от нее исходило тепло, что медленно, но верно проникало в меня.

Я прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, пытаясь понять, что он от меня хочет. И тогда я почувствовала…

Тонкая нить энергии, что струилась от его ладони к моей, а затем, словно невидимый поток, устремилась к детям. Это было странное, почти неземное ощущение, будто я стала частью чего-то большего, могущественного.

— Тогда, в лифте, помнишь? — мой голос был едва слышен. — Ты сказал, что однажды я могу тебя уничтожить. Что ты имел в виду?

— …Я прошу прощения за те слова, моя госпожа, — его голос был тих, но тверд. — Я был глубоко в своих мыслях, а они порой… до отчаянности странные.

— Ты извиняешься. Но за что?

— За то, что вел себя как дикарь в последнее время.

— В твоих поступках не было ничего дикарского… Они говорили совсем о другом.

— …И о чем же они говорили?

— Что ты испугался.

— Не испугался.

— Ты даже не дал мне сказать, чего именно.

— Я…

— То как ты идешь на сближение, а потом пытаешься сбежать от него... Ты боишься, того, что может произойти, если ты позволишь себе влюбиться. Я права?

— …Боюсь, что это не… главное из моих нынешних страхов.

— Что же тогда?

— …Я не могу поделиться этим, госпожа. Прошу меня простить.

Его отказ лишь сильнее подстегнул мою тревогу. Какая тайна могла быть столь гнетущей, что он не мог разделить ее со мной?

Я почувствовала, как тонкая нить, что связала нас в этот миг, стала еще крепче, словно невидимая печать.

Мы покинули приют, оставив за спиной шепот детских снов. Но тепло, что я ощутила, делясь своей энергией с Амиром, а затем и с этими маленькими, хрупкими жизнями, оставалось со мной, согревая изнутри.

Город, словно древний зверь, погружался в сон, его улицы были залиты тусклым светом газовых фонарей, отбрасывающих длинные, танцующие тени. Мы шли молча, каждый погруженный в свои мысли, но между нами витала незримая связь, словно мы были единственными живыми душами здесь.

Когда мы вернулись домой, его окна были темны. Близнецы уже спали, слуги разошлись. Тишина окутала нас, тяжелая, но не давящая, а скорее интимная.