Книга Я и баб(к)а, я и маг, страница 36 – Дарья Гусина, Антонина Циль

В трактире эти мешочки лежали на большом глиняном подносе, и я видела, как некоторые посетители забирают их на обратном пути — открывают и засыпают сухое травяное содержимое прямо в рот. Очевидно, здесь мята являлась средством от запаха спиртного. А у нас с Молькой получился неплохой мятный отвар. Полезно: успокаивает и работает как противомикробное. Хотя я предпочла бы кофе.

Молька щедро выделила мне одну сосиску. С поджаренным яйцом она зашла на ура. Тело приняло еду и задалось вопросом «А где глюкоза? Глюкоза-то где?» Но я проигнорировала вопли организма.

Дальше планировалось организовать одно важное мероприятие: загнать герну Птуссу, гарпии и скупщику, чашу для девичьих слёз короля Зигмара.

Я с сожалением посмотрела на мокнущую в раковине посуду. Руки чесались заняться уборкой. Но сначала деньги. Потом нужно будет составить финансовый план хотя бы на ближайшие недели.

При этом я упорно обращалась к памяти госпожи Брандт. Как же всё-таки делаются эти артефакты? С чего начать? Как научиться пользоваться магией, если, конечно, у меня остались хоть крохи дара. Ничего не всплывало. Только почему-то мелькала в памяти лесная тропка, залитая солнечным светом.

Я переоделась, взяла откопанную в кладовке корзинку и положила в неё Чашу, протёртую от пыли. На обратном пути я планировала зайти на рынок. На случай, если сделка сорвётся, у меня оставалось ещё полсеребрушки.

Солнце сегодня светило не так ярко, как вчера, по небу пробегали мелкие тучки. Похолодало.

Улица Девятихвостых лис, как и вчера, уже проснулась.

Фрава Шмидт, пыхтя от усердия, вытаскивала из пекарни тяжёлые деревянные лотки и с глухим стуком водружала их на наружный прилавок. Румяные булки-улитки с изюмом она разложила на деревянную доску, а крендели с маком — на льняные салфетки. Огромный каравай, присыпанный семечками, она выставила на отдельную подставку, наверное, чтобы вся улица прониклась ароматом свежего хлеба, настоящего, только что из печи.

Напротив, из посудной лавки выскочил сам хозяин — герн Кох, коренастый мужчина с красными щеками и наглыми, смеющимися глазами. Он схватил медную сковороду, подкинул её вверх, поймал, стукнул костяшками пальцев по дну, и сковорода запела, как маленький колокол.

— Слышите⁈ — заорал он на всю улицу, обращаясь к трём пышнотелым фравам у пекарни. — Это не посуда, это свадебный марш! Жаришь яйцо — оно само спрыгивает на тарелку! Готовишь блины — они сами в масле кувыркаются!

Покупательницы фыркали, но одна уже потянулась к кошельку.

К ним, ловко лавируя между телегами и покупателями, семенил низенький человечек в соломенной шляпе — зеленщик. Его корзина была до краёв набита зеленью, и он выкрикивал на ходу:

— Щавель-щавель, кислый, как моя свекровь! Сочная петрушка, пучок за медячок! Огурец-молодец! Ароматный укроп! Всё само просится в рот!

Я уставилась на его корзину жадными глазами. Там лежали упругие вилки молодой капусты, оранжевая морковь с землёй на кончиках, пучки щавеля с крупными, сочными листьями, а ещё какие-то фиолетовые стручки и пупырчатые корнеплоды, что-то местное, мне незнакомое.

Однако останавливаться и делать покупки было некогда, дела требовали нашего внимания. Я вспомнила, что велела герну Бренцу прийти к десяти, хотя в глубине души сильно сомневалась, что этот пропойца вообще явится.