Книга Белый шторм Спасение на Монблане, страница 37 – Мадина Вестчестер

— Или испаряется, – добавил Алехандро. – Просто меняет состояние. – Он посмотрел на свои руки, где кожа приобрела странный перламутровый оттенок. – Тогда мы сейчас как раз посередине интереснейшего процесса трансформации.

Эйвинд вдруг рассмеялся – искренне, почти по-молодому.

— Представь реакцию наших коллег по университету, если бы мы представили это как новую теорию на конференции по гляциологии. "Антропоморфный цикл воды: опыт полевых наблюдений".

— С обязательными графиками и диаграммами, – подхватил Алехандро. – "Зависимость философских прозрений от температуры окружающей среды и продолжительности изоляции".

Они замолчали, слушая, как пещера отвечает им эхом и звоном падающих капель. В этих звуках была своя музыка – древняя, как сам ледник, и простая, как дыхание.

— Самое странное, – после долгой паузы начал Эйвинд, – что я не чувствую страха. Ни капли. Даже любопытно – что будет дальше. Как будто наблюдаю за интереснейшим экспериментом, в котором сам являюсь участником.

Алехандро посмотрел на свои руки. Кожа стала почти прозрачной, сквозь нее просвечивали голубоватые прожилки.

— Физически – классическая картина прогрессирующей гипотермии, – констатировал он с профессиональным спокойствием. – Сначала потеря чувствительности, затем мышечная слабость, нарушение сознания… – Он сделал паузу. – А вот что происходит с сознанием в этот момент – это действительно интереснейший вопрос. На грани нейрофизиологии и философии.

— Экспериментальные данные будут уникальными, – с деланной серьёзностью заметил Эйвинд. – Жаль, некому будет опубликовать результаты.

Они снова рассмеялись, и их смех смешался с каплями, создавая странную, но гармоничную мелодию. В этом ледяном соборе, на краю жизни, они нашли то, что редко удаётся в обычной жизни – абсолютную ясность мысли, свободу от всех условностей, возможность говорить о самом важном без прикрас, но и без драмы.

Лед вокруг них продолжал меняться, образуя новые узоры, новые формы. Они наблюдали за этим процессом с профессиональным интересом гляциологов и детским восторгом первооткрывателей. Время текло иначе – не линейно, а как те самые капли, совершающие свой вечный цикл с потолка на пол и обратно в виде испарений.

Пятые сутки. 19:30 вечера

Пещера превратилась в фантасмагорический ледяной дворец. Стены покрылись новыми кристаллическими образованиями – одни напоминали коралловые рифы с их сложными ветвящимися структурами, другие выстроились в ровные параллельные ряды, как органные трубы. В свете фонаря, который уже начал меркнуть, эти ледяные скульптуры отбрасывали причудливые тени, постоянно меняющие очертания. Воздух стал влажным и тяжелым, с отчетливым привкусом железа – возможно, от минералов, растворенных в талой воде, или от микроскопических частиц горных пород, которые ледник перемалывал веками.

Алехандро сидел, скрестив ноги, и разминал окоченевшие пальцы. Перед ним на плоском камне лежали последние крошки шоколада – три маленьких кусочка, не больше ногтя мизинца каждый. Они растягивали три плитки на пятерых суток, и теперь этот скудный паек казался бесценным сокровищем.

— По моим расчетам… – голос Эйвинда звучал странно четким, хотя его губы приобрели синюшный оттенок, – в этом кусочке не больше пяти грамм. Это около… – он сделал паузу, пытаясь сосредоточиться, – двадцати пяти килокалорий. Примерно столько… сколько тратит организм… за десять минут дрожи.