Книга Ледяная колыбель, страница 17 – Джим Чайковски

— А вот и Хар’лл, во всем своем выдающемся величии. Внушительная личность, не правда ли? – Рами многозначительно приподнял бровь, покосившись на Канте. – Это наш бог плодородия.

— Гм, вполне понятно, почему он приобрел такую репутацию… – Канте махнул рукой куда-то в сторону от статуи. – Пожалуй, на данный момент нам лучше держаться от него подальше.

Рами рассмеялся:

— Я уверен, что ты наплодишь много детей. Я видел тебя в бане. Может, ты и не столь осчастливлен богами, как Хар’лл, но наверняка доставишь моей сестре немало радости.

От подобной откровенности Канте даже закашлялся. Лицо у него запылало. Он попытался что-то пробормотать, чтобы скрыть свою неловкость. Его все еще приводила в смятение легкость, с которой этот клашанец открыто обсуждал подобные вопросы, не испытывая ни капли стыда.

Увы, Рами еще не закончил.

— Разумеется, это относится ко всем, с кем тебе доведется делить свою постель.

Пальцы клашанского принца скользнули по перилам, чтобы коснуться руки Канте – явное приглашение. Это был уже не первый намек на то, что Рами явно не прочь вывести их отношения за рамки и без того теплой дружбы. Рами был на пару лет старше, но Канте не чувствовал в нем ничего хищнического или манипулятивного. Все предлагалось в открытую.

Канте уже знал о непостоянстве клашанских отношений – как в браке, так и вне его. Халендийцы высмеивали такое поведение, рассматривая его как еще одно доказательство аморальности клашанцев. Канте всегда считал подобные уничижительные замечания лицемерными, особенно учитывая обилие публичных домов по всей Халендии – не говоря уже обо всех этих мужчинах и женщинах, отданных в сексуальное рабство. Даже его отец содержал специальный павильон с рабами и рабынями для подобных утех в Вышнем.

Во всяком случае, Канте счел здешнюю открытость более честной. Он уже обсуждал этот вопрос с Фреллем в их покоях. Алхимик предположил, что обнаруженная здесь повальная ветреность может быть как-то связана со строгой кастовой системой клашанцев – жесткой и чрезмерно сложной. «Когда один винт излишне затягивают, другой зачастую ослабевает», – предложил тогда объяснение Фрелль.

Похлопав Рами по руке, Канте повернулся, чтобы прислониться к перилам. Хотя он и пробыл в этих краях уже целый сезон, но так и не сумел настолько ослабнуть.

Рами ухмыльнулся и последовал его примеру, прислонившись к поручням левого борта. Отказ Канте его явно ничуть не задел. Братцу Аалийи наверняка не составляло труда завлечь кого-нибудь в свою постель. Он был высок, с прямой спиной, с такими же красивыми темными глазами, как у его сестры, и цветом лица, похожим на пропитанный медом горький корень. Но что еще более важно, Рами зарекомендовал себя как хороший друг, выступая в качестве гида и учителя по всем клашанским вопросам. И если Канте был честен с самим собой, то внимание Рами льстило ему, повышало его самооценку. Особенно учитывая полное пренебрежение Аалийи.

Канте бросил взгляд на другой конец баржи. Его будущая супруга стояла у правого борта, прикрыв глаза рукой, и смотрела на очередного бога, проплывающего мимо их лодки.

Цель утренней водной прогулки Канте и Аалийи была проста: провести какое-то время вместе, вежливо побеседовать под пристальными взглядами трех придворных сопровождающих, попытаться получше узнать друг друга до наступления солнцестояния. Пока что Аалийя сказала Канте лишь одно слово: «машен’дрей», что означало «посторонись-ка». Он загораживал ей вид на одного из Каменных Богов. Канте также отметил, что она использовала приставку «дрей» – используемую при обращении к человеку, принадлежащему к низшей касте. Похоже, далеко не все с готовностью приняли почетный статус имри, присвоенный ему императором. Канте не мог ее в этом винить. «Никто из тех, кто по-настоящему знает меня, не счел бы меня “божественным”, а Просветленная Роза Имри-Ка тем более».