Книга Егерь. Черная Луна. Часть 1, страница 61 – Николай Скиба

Щенок засыпал у него на груди, и Раннер слушал, как бьётся маленькое сердце, быстро-быстро, как крылья птицы. Гладил мягкую шерсть и шептал всякие глупости: что завтра они будут играть во дворе, что он научит Уголька быстро понимать его жесты, что они никогда не расстанутся.

Позже отец увидел их вместе.

Раннер сидел во дворе на охапке соломы, и Уголёк лежал у него на коленях, свернувшись клубком, доверчиво подставляя розовый живот для поглаживания. Мальчик гладил его по чёрной шерсти и что-то тихо напевал — глупую детскую песенку про солнце и облака, которую слышал от кухарки.

Щенок сопел во сне, изредка подёргивая лапой, видя какой-то собачий сон. Раннер улыбался — настоящей улыбкой, не той, которая появится позже. Он не слышал, как отец подошёл сзади. Не видел его лица, когда тот остановился в двух шагах.

Первый резкий удар пришёлся в затылок.

Раннер полетел на землю, солома разлетелась в стороны, Уголёк с визгом отскочил к забору, прижал уши и заскулил от страха. Мальчик попытался встать, не понимая, что происходит — второй удар сбил его обратно.

А потом ещё один удар.

И ещё один.

Отец бил молча, методично, без злости — так бьют, когда учат, а не когда наказывают. Его лицо оставалось спокойным, даже равнодушным.

Раннер пытался прикрыться руками, хрипел от боли, а где-то рядом Уголёк всё ещё скулил, не понимая, почему его мальчик лежит на земле и не встаёт.

— Ты, — сказал отец наконец, когда Раннер лежал в пыли и соломе, свернувшись и прикрывая голову руками, — никогда. Не будешь. Любить. Зверя.

Каждое слово сопровождалось ударом ноги в рёбра. Не слишком сильным — отец знал меру. Достаточно, чтобы было больно, но не настолько, чтобы сломать что-то важное.

— Зверь — это инструмент. Оружие. Средство для победы. Ты понял?

Раннер всхлипнул и кивнул, ощущая во рту привкус крови.

— Не слышу.

— П-понял… — прохрипел он.

Отец наклонился, схватил его за волосы и поднял голову, заставляя смотреть себе в глаза. У отца были холодные серые глаза, как у мёртвой рыбы.

— Если я ещё раз увижу, что ты относишься к питомцу как к другу, — он говорил тихо, почти ласково, и от этого спокойствия по спине Раннера побежали мурашки, — я убью зверя у тебя на глазах. Медленно. А потом сломаю тебе обе руки. Ты понял?

Раннер понял. О, как же он понял.

Уголька забрали на следующий день. Отец продал его кому-то на рынке, даже не сказав куда. Щенок скулил, когда его уводили, и оборачивался, ища глазами Раннера. Мальчик стоял у окна и смотрел, как его единственный друг исчезает за поворотом улицы. Он не плакал — не посмел.

Только лежал потом ночью в кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как что-то внутри него медленно затвердевает, покрываясь коркой, как молоко на морозе.

Это был первый урок. Самый важный.

Но потом уроков было слишком много.

Каждый раз, когда отец замечал, что Раннер слишком долго смотрит на питомца, слишком мягко с ним разговаривает, слишком осторожно касается — следовало наказание. Иногда быстрые, безжалостные побои. С расчётом на то, чтобы оставить синяки там, где их не видно. Иногда что-то хуже — голод или работа в конюшне до изнеможения, например. Парень уже и не помнил всех видов наказаний — слишком уж много их было.

Шрам под ключицей появился, когда Раннеру было девять. Он нашёл во дворе раненую птицу — не питомца, просто дикую птицу со сломанным крылом — и спрятал её в сарае. Две недели выхаживал тайком, приносил воду и крошки хлеба, украденные с кухни. Птица начала поправляться, уже пыталась расправить крыло, и Раннер думал, что скоро она улетит. Он даже придумал ей имя — Перо.