Книга Я еще скелет? Да сколько можно!, страница 9 – Алексей Сказ, Паркер Прах

— Готорн… — в его тоне впервые прозвучала нота неуверенности, — … он умный правитель. Он знает цену лояльности. Он непременно вспомнит, сколько я для него сделал. Сколько вложил и сколько… рисковал.

Гольдштейн замолчал. В наступившей тишине стал слышен скрип его зубов. Он судорожно сглотнул, но во рту было сухо.

— Кого я пытаюсь обмануть? — голос сорвался на хриплый, едва слышный шёпот.

В памяти, чётко и безжалостно, всплыл образ капитана Валериана. Его спокойное, ничего не выражающее лицо и тихие, как шелест падающих листьев, слова, которые прозвучали громче любого приговора: «Мэр благодарит за содействие. Ваша роль в этом спектакле окончена».

Окончена.

— Алхимичка… — прохрипел он, — она сама ушла под защиту мэра. По собственной воле. Она никогда и не принадлежала мне.

— Кинжалы… уничтожены. Вместе с ними сгорели все мои инвестиции. Безвозвратно.

— А Готорн… — он задыхался, — … он использовал меня. Как инструмент, как… пешку. Как цепного пса.

Он снова увидел отца. Увидел себя в его отражении. Вся его жизнь, вся его империя, построенная на костях должников, была лишь отчаянной попыткой убежать от этого образа.

— Возможно, это проверка? — отчаянно прошептал он, цепляясь за последнюю соломинку. — Готорн испытывает мою лояльность. Он не может просто так списать меня со счетов. Я слишком полезен… Я…

Он сжал кулаки с такой силой, что дорогая перчатка из кожи гиппогрифа затрещала по шву. Неконтролируемый выброс магии, сорвался с его пальцев и зависнувший в воздухе кристалл для записи не выдержал. С тихим звоном он покрылся густой сетью трещин и, спустя мгновение, рассыпался в пыль.

Гольдштейн сидел в своём идеальном кабинете, окружённый символами власти, которые теперь казались дешёвой бутафорией. Он был сломленни, унижен и одинок. А на шахматной доске, в россыпи магической пыли, всё так же лежал опрокинутый чёрный король.

— Пешка… — прошептало его горло, и это слово, сорвавшись с губ, взорвалось в его сознании оглушительным рёвом. — ПЕШКА!

Одним движением, в котором слилась вся ярость его орочьей крови, он смёл со стола всё, что на нём было. Хрустальный графин с вином, стопки долговых расписок, драгоценная чернильница из цельного обсидиана — всё это полетело на пол, превращаясь в какофонию звона и хруста. Следом он опрокинул массивный стол из чёрного дерева, швырнул тяжёлое кресло в шкаф с коллекционными артефактами, и древнее стекло разлетелось тысячами осколков.

— Они использовали меня как пешку! — рычал он, срывая со стен дорогие гобелены, изображавшие победы его предков. — Старый медведь и его эльфийская шлюха!

В его мозгу, словно удар молнии, вспыхнуло болезненное, выжженное в памяти воспоминание. Холодный каменный пол эльфийского дворца и его отец, могучий вождь клана «Подгорных Орков», стоит на коленях перед молодым эльфийским лордом, чьи сапоги из кожи дракона стоили больше, чем всё вооружение их отряда. Отец, чья спина никогда не гнулась в бою, сейчас был согнут в три погибели, вымаливая прощение за ошибку своих воинов. А он, маленький Исаак, стоял в тени и чувствовал, как его собственное лицо горит от стыда. От унижения.

Гольдштейн с рёвом развернулся и сорвал со стены огромный двуручный топор своего отца. Тяжёлое, покрытое рунами лезвие, знавшее кровь сотен врагов, со свистом опустилось на резной шкаф, превращая его в груду щепок.