Книга Шеф с системой. Крепость, страница 50 – Тимофей Афаэль

— А если откажусь?

— Тогда по-другому.

Оболенский откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Голос его стал задушевным, и от этой мягкости по спине пробежал холодок.

— Мы ведь не звери, Александр. Ломать тебе пальцы не станем. Повар без пальцев — плохой повар, это даже я понимаю.

Он смотрел мне в глаза, выжидая.

— Мы просто заберём ту милую девочку. Машу. Она ведь сирота, верно? Бумаги выправим, всё законно. Никто и слова сказать не посмеет. И твоего громилу заберём, Угрюмого. Он, конечно, здоровый, но мои люди справлялись и с медведями.

Сверху, с галереи, донёсся скрип половицы. Гриша услышал своё прозвище. Я представил, как он сейчас сжимает кулаки, как наливаются кровью глаза. Ярослав наверняка держит его за плечо, не даёт встать.

Оболенский даже не поднял глаз наверх. Знал, что там кто-то есть, и ему было плевать.

— И вот тогда, Александр, ты сам приползёшь в Приказ. На коленях приползёшь и сваришь всё, что прикажет Князь. Любое зелье. Лишь бы с них перестали снимать кожу.

Он замолчал, глядя на меня с выражением человека, который только что объяснил очевидную истину.

— Так что подумай ещё раз. Хорошенько подумай.

В зале стало тихо. Свечи потрескивали, роняя капли воска на столы. Где-то на улице брехала собака. Я слышал своё ровное и спокойное дыхание.

Страха не было. Я уже умирал однажды, и там, по ту сторону, не было ничего страшного. Только темнота и покой. Этот человек с мёртвыми глазами думал, что угрозы сработают. Что я испугаюсь, сломаюсь, поползу на коленях.

Он ошибался.

Я опустил ладони на столешницу. Вся напускная вежливость испарилась, и я посмотрел в глаза Оболенскому с выражением лёгкой брезгливости.

— Детьми угрожаешь… — негромко проговорил я. — Так делают либо очень самоуверенные люди, либо бешеные собаки. Попробуй. Тронь их. Вперед.

Я широко улыбнулся, но глаза мои стали ледяными.

Оболенский усмехнулся в ответ, да только улыбка вышла кривоватая.

«Проняло тебя, сучий потрох? Пораскинь мозгами, если они есть», — злобно подумал я.

— Заберете меня — я наварю вам эликсиров в подвале… — я подался к нему через стол. — Умирать вы будете страшно. Первым пойдет Князь. Его вывернет наизнанку, я тебе обещаю. А на следующий день половина вашей столицы начнет харкать кровью. Вы все, власть предержащие, сдохнете.

Я выдержал паузу, глядя, как замирает Ревизор.

— Так кто вы, Дмитрий Васильевич? Люди или бешеные собаки?

В зале повисла тишина. Оболенский смотрел мне в глаза с прежним спокойствием, пока его ум оценивал масштаб угрозы.

— Вы приехали найти золото для Великого Князя, — я постучал пальцем по дереву. — Вы его нашли. Желаете получить эту прибыль — позвольте мне работать. Желаете выкосить город — сделайте шаг в сторону моих людей. Выбирайте, Ваше Сиятельство.

Оболенский молчал. Пламя догорающих свечей выхватывало из полумрака только его узкое лицо, оставляя глаза в глубокой тени. Наконец Ревизор потянулся к кувшину, плеснул себе остывшего сбитня и сделал неспешный глоток. Его пальцы даже не дрогнули.

— Чума Государству ни к чему, — произнес он лишенным интонаций голосом. — А золото пригодится. Ты остаёшься на Белой земле. Пока что. Строишь Ярмарку и качаешь серебро в казну.

Я продолжал смотреть ему прямо в глаза, ожидая неизбежного продолжения. Государственная машина никогда не отступает с пустыми руками, и мы оба это прекрасно понимали.