Книга Шеф с системой. Экспансия, страница 91 – Тимофей Афаэль

Веверин медленно выпрямился. Его руки тряслись — впервые за всё это время Анисим видел, что они тряслись. Лицо было серым, осунувшимся, постаревшим лет на десять.

— Всё, — сказал он тихо. — Всё, отче. Отбили.

Панкрат смотрел на него и в глазах его стояли слёзы.

— Отбили, — повторил священник хрипло. — Господи… Веверин… ты его…

— Я ничего не сделал, — Веверин покачал головой. — Это мох, живица, твой жир и мёд. И его куб, — он кивнул на Анисима. — Без этой грязной меди ничего бы не вышло.

Анисим услышал эти слова, но не сразу понял их смысл, а когда понял — ноги его подкосились, и он сполз по стене на пол.

Его куб. Грязная, побитая, закопчённая медь только что спасла человеческую жизнь.

Анисим сидел на полу и плакал.

Просто не мог остановиться. Слёзы текли по небритым щекам, капали на грязную рубаху, мешались с потом и копотью. Он плакал беззвучно, как плачут мужики, которые разучились это делать ещё в детстве.

Мишка дышал.

Не так, как дышат здоровые люди. Он дышал тяжело, с присвистом, с хрипом, но это был не тот мокрый, булькающий звук, от которого хотелось заткнуть уши, а хрип человека, который только что пробежал десять вёрст и теперь отдыхает.

Веверин сидел на лавке рядом с мальчишкой, привалившись спиной к стене. Глаза его были закрыты. Он выглядел так, будто из него выпили всю кровь и налили вместо неё болотную воду. Но губы его были сжаты в тонкую линию, и в этом выражении проглядывалось что-то… довольное. Так выглядит человек, который сделал невозможное и знает это.

Панкрат стоял над ними обоими. Его огромные руки мелко дрожали. Священник смотрел на мальчишку, потом на Веверина, потом на Анисима. Потом снова на мальчишку.

— Он… — голос Панкрата был севшим. — Он выживет?

— Выживет, — Веверин не открыл глаз. — Зелье запечатает раны изнутри. Через пару дней встанет на ноги. Через неделю — будет бегать. Чахотка никуда не денется, но отступит. Если поить регулярно, то и вылечится со временем.

— Господи… — Панкрат перекрестился, и рука его дрожала так, что он едва донёс пальцы до лба. — Господи Иисусе Христе… Чудо. Это чудо, Веверин.

— Не чудо. Химия.

— Для меня — чудо.

Анисим слушал их разговор, но не слышал слов. Он смотрел на свой куб. Двадцать лет самогона, похмелья, пьяных драк и блевотины в канаве.

И одна ночь, которая перечеркнула всё.

Эта грязная медь только что вырвала ребёнка из когтей смерти. Он видел это своими глазами.

И всё это сделал его куб, а не Божья благодать. Медь, огонь и знание. Три вещи, которые Анисим имел всегда — и никогда не использовал правильно.

Он медленно поднялся на ноги. Колени дрожали, голова кружилась, но он встал. Подошёл к кубу и положил на него ладонь. Медь была горячей, но Анисим не убрал руку.

— Боярин, — голос его был хриплым. — Веверин.

Веверин открыл один глаз.

— Чего тебе?

— Научи меня.

Даже Панкрат замер, глядя на пропойцу.

— Научи меня, — повторил Анисим. — Пропорциям. Температурам. Всему этому… как ты это называл… процессу. Я запомню. Я всё запомню, у меня память хорошая, когда трезвый.

— Когда трезвый? — Веверин хмыкнул. — А ты бываешь трезвый?

Анисим сглотнул. Посмотрел на свои руки. Руки пропойцы. Человека, который двадцать лет травил себя и других.

— Буду, — сказал он. — С сегодняшнего дня — буду. Ни капли больше. Вот те крест.