Книга Шеф с системой. Трактир Веверин, страница 59 – Тимофей Афаэль

За ней возник Ювелир, склонился к моему уху:

— Молодой человек, если понадобится посуда, столовое серебро, украшения для зала — обращайтесь. Предложу условия, от которых не откажетесь.

— Благодарю. Обдумаю.

Он отошёл, недовольно поджав губы. Ему хотелось конкретики, договорённости, пожатия рук, а получил — «обдумаю».

Гости тянулись мимо нескончаемым потоком. Похвалы сыпались как горох — одни искренние, другие натужные, третьи отвешивались с откровенным расчетом. Я кивал, улыбался, благодарил и не обещал ничего. Каждый пытался зацепиться, обозначить свой интерес, выделиться из толпы.

Потом появился купец средней руки — из тех, кого сажают за дальний стол и забывают к середине вечера. Весь ужин он пыжился, говорил громче соседей, смеялся первым и громче всех. Пытался занять больше места, чем ему отвели.

Сейчас он остановился прямо передо мной, перегородив проход грузным телом. За его спиной люди притихли — чувствовали, что сейчас что-то будет.

Он сунул руку за пазуху и достал кошель. Потряс — внутри увесисто звякнуло.

— Ну так что? — Ухмылка расползлась по его красному лицу. — Насчёт приглашения. Плачу звонкой монетой, не поскуплюсь. Запиши меня, парень.

За его плечом кто-то тихо охнул. Жена Судьи прикрыла рот веером.

Я посмотрел на тугой кошель. Там наверняка целое состояние по меркам этого мира. Потом поднял взгляд на его самодовольное лицо. Он не сомневался, что сейчас всё решит. Золото и серебро же. Золото решает всё.

— Золото здесь ни при чём, — сказал я.

Его улыбка дрогнула.

— Что?

— На этом ужине, — я говорил негромко, но в наступившей тишине меня точно слышал каждый, — оценивали не только вы нас.

Он нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. За его спиной начались шепотки, шорохи, быстрые переглядывания.

— Я пришлю приглашение тем, кого захочу видеть своим гостем. — Голос мой был ровным, почти скучающим. — А кого не захочу — не пришлю. Хоть всю казну вынеси.

Тишина загустела еще сильнее.

Купец стоял, разинув рот, всё ещё сжимая кошель в побелевших пальцах. До него медленно и мучительно доходил смысл сказанных мною слов. До остальных тоже доходило.

Их оценивали.

Всё это время, пока они ели, пили, смеялись и снисходительно поглядывали на молодого повара — он смотрел на них. Взвешивал и решал.

Я видел, как меняются лица вокруг. Как гаснет снисходительность и на ее место приходит другое чувство — неуверенность, тревога, острое желание понравиться.

Купец наконец захлопнул рот. Сунул кошель обратно за пазуху, дёрнул плечом и вышел, не попрощавшись. Уши у него пылали маковым цветом.

Остальные потянулись следом — но шли теперь иначе. Тише, медленнее, задумчивее. Я читал вопрос в каждом взгляде, в каждой натянутой улыбке: А меня — выберут? А я — понравился? А что я сделал не так?

Вот так, — подумал я, провожая их взглядом. — Теперь вы понимаете, кто здесь решает.

Поток гостей редел, когда к выходу подошел Судья.

Я узнал его походку раньше, чем увидел лицо — вальяжную, походку человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Дородное тело, обтянутое дорогим сукном. Золотая цепь на груди — знак должности. Сытое, лоснящееся лицо с маленькими глазками, утонувшими в складках щёк.

Его честь Игнат Савельевич Мокрицын. Городской судья. Человек, который одним росчерком пера превратил долг Кирилла из восьмисот серебра в две тысячи.