Книга Темный Лорд устал. Книга Vlll, страница 20 – Тимофей Афаэль, Алексей Сказ

Андрей давно выработал систему выживания. Шерстяные носки, которые связала мать ещё лет десять назад и которые он берёг как реликвию. Старый армейский свитер, колючий и вытертый на локтях, но сохраняющий тепло лучше любого модного флиса. Два одеяла — тонкое синтетическое сверху, бабушкино ватное снизу. В таком коконе можно было продержаться до утра, даже когда ветер выл в вентиляции и заставлял дребезжать оконные стёкла.

Город за окном никогда не спал по-настоящему. Даже в три часа ночи Каменск гудел, дышал, скрипел. Низкая вибрация от Горно-Обогатительного Комбината проникала в каждый дом и квартиру. К ней привыкаешь настолько, что перестаёшь замечать — она становится частью тебя, как собственное сердцебиение. Ложечки в стакане на кухне мелко позвякивали в такт этой вибрации, и Андрей засыпал под этот звук с самого детства.

В пять утра по улице проползал первый трамвай. Древний вагон, помнивший ещё старые времена, издавал на поворотах такой скрежет, будто кто-то резал металл болгаркой. Местные называли его «динозавром» — отчасти за возраст, отчасти за звуки, которые он издавал.

А за стеной каждую ночь кашлял дед Петрович. Сорок лет в шахте оставили его лёгкие похожими на использованный фильтр — силикоз пожирал их изнутри, медленно и неумолимо. Кашель был надрывным, мокрым, иногда переходящим в долгие приступы, когда казалось, что старик сейчас задохнётся. Андрей ненавидел этот звук и одновременно привык к нему. Это был метроном его жизни, доказательство того, что мир ещё существует и он не один в этой бетонной коробке.

Андрей проснулся не от будильника.

И не от холода.

Он проснулся от того, что был мокрым насквозь.

Пот тёк по спине, собираясь в ложбинке позвоночника и впитываясь в простыню. Свитер облепил тело, колючая шерсть превратилась в липкую удавку, которая душила и царапала кожу одновременно. Носки казались раскалёнными кандалами, и ноги внутри них буквально варились в собственном соку.

Андрей резко сел, сбрасывая с себя одеяла. Дыхание было тяжёлым, прерывистым, как после бега. В голове гудело.

Первая мысль — заболел. Грипп свалил, температура подскочила, сейчас начнётся озноб и все прелести лихорадки. Он потрогал лоб ладонью. Никакого жара и испарины, характерной для болезни.

А в комнате…

В комнате было жарко. По-настоящему жарко. Стояла влажная духота, как в бане, когда кто-то переборщил с паром или как в теплице ботанического сада, куда его водили в детстве на экскурсию.

Андрей стянул свитер через голову и швырнул его в угол. Стало немного легче, но ненамного. Он сидел в одних трусах и майке, и ему всё ещё было жарко. В Каменске. В ноябре. В панельке с вечно холодными батареями.

Что за чертовщина?

Он замер, пытаясь сообразить спросонья, что происходит. И тогда до него дошло.

Тишина.

Вибрации ГОКа не было. Впервые за всю его жизнь комбинат молчал. Ни гула, ни дребезжания, который сопровождал каждую секунду его существования.

Трамвай не скрежетал. Ветер не выл в вентиляции. И, самое страшное, молчал Петрович за стеной.

Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на духоту. Мозг, заточенный под выживание в депрессивном шахтёрском городке, мгновенно выдал худшие варианты. Война. Газовая атака. Химический выброс с какого-нибудь завода, и все вокруг умерли во сне, а он проснулся последним.