Книга Речной Князь. Книга 3, страница 48 – Тимофей Афаэль

— А чего рассказывать, — Корч дёрнул плечом. — Все знают. Вода бесится, дно ходит, кто сунется — назад не выходит.

— Дно ходит, — повторил парень, будто пробуя слова на вкус. — Это потому что песок ползёт. Верхнее течение тянет в одну сторону, нижнее в другую, и между ними крутит так, что песок перекатывается с места на место. Мели появляются и пропадают. То, что сейчас глубоко, через десяток вздохов станет отмелью.

Корч уставился на него. Это была правда. Именно так старики описывали Прорву, и именно поэтому рыбаки не совались дальше заводи. Но чужак говорил так, будто стоял на дне и видел, как песок ползёт.

— А заломы, — продолжал парень, — их несколько. Один посреди русла, второй ближе к противоположному берегу. И ещё один есть. Деревья поваленные, сбитые в стены. Вода бьётся о них и сходит с ума.

У Корча пересохло во рту. Про заломы знали только свои. Старики рассказывали, что на дне Прорвы лежат завалы из стволов, принесённых рекой бог знает когда, и вода, натыкаясь на них, теряет рассудок. Чужаки пришли сюда сегодня. Они не могли этого знать.

— А на дне, — парень чуть наклонил голову, и его глаза блеснули в свете костра, — в ямах лежат ваши Хозяева. Только не хозяева это, а сомы здоровенные. Разожрались тут как свиньи.

Корча пробрало до костей. Хозяева. Те, кому они каждую седмицу кидали с крутояра кабаньи потроха, чтобы не трогали лодки у деревни. Огромные сомы, которых деды считали порождением Старых Богов. Этот тощий пацан описывал их так, будто лежал с ними рядом на дне и считал усы.

— Откуда ты знаешь? — голос Корча сел до хрипа.

Парень не ответил. Просто смотрел на него, и от этого делалось только хуже, потому что хвастун врёт, а этот не врал.

Из-за спины парня выступил один из чужаков и ухмыльнулся Корчу так, что у того заныло в животе.

— Ты берега попутал, лешак, вопросы Кормчему задавать, — сказал он. — Наш Кормчий — Чернобога наймит. Ему сама вода ворожит.

Корч вытаращился на парня с глубокими глазами и, наконец, понял почему холод до сих пор гуляет по спине.

В их лес пришло что-то, с чем Старым Богам не совладать.

Ой вы, струги-корабли, смолёные бока,

Широка дорога наша, да беда близка.

Тишина после слов Гнуса про Чернобога висела над костром. Лесные сидели на земле, глядя на меня так, будто я вылез из-под воды с водорослями на голове. Их старший тоже взгляд не отрывал. В его глазах плескался страх, а страх мне был не нужен. На страхе далеко не уедешь — напуганный человек при первой возможности ударит в спину.

Мне нужна злость.

Я шагнул к нему вплотную, так что между нашими лицами осталось полруки. Он был выше меня на голову, шире в плечах, и даже связанный стоял прямо, не горбясь. Но я всё равно смотрел снизу вверх и говорил точно так же.

— Нерест пошёл. Рыба косяками прёт, а вы тут шишки грызёте и репой давитесь, да?

Он дёрнулся и вытаращился с удивлением.

— Чего?

— Того. Вы живёте у реки, в которой рыбы на три деревни хватит, а ловите мелочёвку в заводи, потому что на большую воду соваться ссыте. Усатые свиньи на дне не пускают. Так ведь?

Старший стиснул челюсти. Желваки заходили на скулах.

— И мало того что не пускают, — я не давал ему вставить слово, бил и бил, — вы ещё и кормите их. Потроха таскаете с крутояра. Свою жратву отдаёте тварям, которые вас же и держат впроголодь. Весна, запасы подъелись, зверь тощий, дети пустые миски, небось, облизывают, а вы жирных сомов подкармливаете, чтобы они, значит, вашу деревню в покое оставили.