Книга Речной Князь. Книга 3, страница 21 – Тимофей Афаэль

Волка облапили двое бородатых ватажников, и он рычал, вырываясь, — не любил тисканья, но его не отпускали. Бурилома обступили старшие — Щукарь, ремесленники и опытные речные волки, которые хотели слышать подробности, всё и сразу, и Атаман уже гудел басом, обводя рукой воображаемую гавань и показывая, куда летели горшки.

А я всё ещё сидел на потеси. Руки не отпускали рукоять, будто приросли за это время. Ноги гудели, в плече стреляло, и вставать не хотелось. Хотелось просто сидеть и слушать, как орёт берег, как гремит било на вышке, как смеются и плачут люди, которые только что узнали, что будут жить.

Наконец, разжал пальцы на потеси, упёрся рукой в борт и перевалился через планширь на мостки. Я бы рухнул прямо на причал, если бы чья-то рука не подхватила за локоть.

Старик Щукарь стоял рядом, и его глаза бегали по мне сверху вниз, оценивая повреждения, как оценивают побитую штормом лодку.

— Стоишь? — спросил он.

— Стою.

— Врёшь. Еле дышишь, — Щукарь хмыкнул, но руку не убрал. — Ладно, иди. Тебя там ждут.

Я пошёл по причалу. Толпа расступалась передо мной с уважением.

Мужики отходили молча, и в их взглядах не было ни прежнего снисхождения к тощему пацану, ни суеверной опаски перед «колдуном». Они смотрели так, как смотрят на человека, который сделал то, чего никто из них не смог бы. Даже Крень, здоровенный бородатый дружинник Волка, который ещё месяц назад цедил «Малёк», — даже он стоял молча, и когда я прошёл мимо, коротко кивнул.

— Мать честная, Макошь заступница…

Голос Дарьи я услышал раньше, чем увидел её. Она стояла на краю косы, широкая, крепкая, с охапкой выбеленных рушников в руках. Вынесла встречать, как положено. Так встречают мужиков с большого дела. Умыть лицо, утереть пот. Знак того, что ты дома и тебя ждали.

Потом она увидела нас.

Четверо мужиков, вымазанных с головы до пят угольной сажей и рыбьим жиром. Рожи чёрные, как у печных бесов, тела лоснятся маслянистой плёнкой, а поверх всего этого добра одежда и пороховая гарь. Дух от нас стоял такой, что мухи бы свернули на полпути.

Дарья посмотрела на рушники. Потом на нас. Потом снова на рушники. И медленно прижала их к груди, загораживая собственным телом.

— Нет, — сказала она. — Вот это вот — нет.

Гнус расплылся в ухмылке, от которой угольная корка на его физиономии пошла трещинами, и шагнул к ней, раскинув чёрные руки для объятий.

— Дарья-матушка! Мы княжий флот сожгли! Весь, до последней щепки! Обними героя!

— Стой, где стоишь! — Дарья выставила вперёд ладонь, но губы у неё уже подрагивали от смеха, который она давила изо всех сил. — Не подходи, ирод! Ты мне своими грабками всю стирку в тряпку обратишь!

— Дарья, я ж подвиг совершил! Мне рушничок полагается! По обычаю!

— По обычаю полагается тем, кто с реки пришёл, а не тем, кто из преисподней вылез! — она отступила на шаг, но Гнус наступал, ухмыляясь и шевеля чёрными пальцами. — Гнус, я тебя половником огрею! Не тронь лён!

— Один рушничок! Один! Уголок! Краешком утрусь и отдам!

— Краешком он утрётся! Да ты краешком весь рушник в половую тряпку превратишь! Я их выбеливала, выкатывала, три дня сушила — а ты лапой⁈ Знаешь, сколько этот лён стоит, чучело ты закопчённое⁈

Гнус остановился, картинно вздохнул и повернулся к толпе, разведя руками.