Книга Речной Князь. Книга 3, страница 103 – Тимофей Афаэль

Я взял и откусил. Жир потёк по подбородку. Мясо было таким, что хотелось закрыть глаза и просто жевать. Копчёное, с дымком. После ночи на пустой желудок каждый кусок ложился, как подарок.

— Кормчий, ты бы видел, что на палубе творилось, пока ты спал, — Бес сел рядом, прислонившись к борту, и его обычно спокойное лицо подёргивалось от сдерживаемого смеха. — Сила с утра ходит и всем рассказывает, как ты ночью с рекой разговаривал. Река, мол, тебя послушалась и ветер по твоему слову повернул.

— А Кузнец, — Гнус давился от хохота, — Кузнец подошёл к Клещу и серьёзно так спрашивает — а Кормчему вашему жертву нести надо? Может, животинку какую надо, для задабривания? Клещ чуть с борта не упал.

— И что Клещ? — спросил я, морщась от головной боли.

— Клещ сказал, что животину не надо, а вот барана можно, — Бес ухмыльнулся. — Кузнец поверил и пошёл барана искать. Где он тут барана собрался найти, я не знаю.

— А южанин тот, черноглазый, — Гнус утёр слёзы, — он к Радиму подошёл и на своём языке что-то долго говорил, руками размахивал, на воду показывал, на корму, где ты спал. Радим слушал, слушал, потом повернулся к нему и сказал одно слово. Южанин заткнулся и ушёл. Не знаю, что Радим ему сказал, но больше тот не подходил.

— Они думают, что ты с Чернобогом дружбу водишь, — Бес посерьёзнел. — Это не шутка, Ярик. Для них ты не просто кормчий, ты колдун, который реку под себя гнёт. Сила вот такими словами сказал — «он не человек, он ворон на мачте».

— Ворон, — повторил я, жуя. — Хорошо хоть не лягушка.

— Лягушка на потеси не стоит, — заметил Рыжий. Все посмотрели на него, потому что Рыжий открывал рот раз в день, и каждое слово у него было на вес серебра.

Гнус заржал. Бес хмыкнул. Даже у меня, несмотря на головную боль, дёрнулся уголок рта.

— Идите к лешему, — сказал я. — Все трое.

— Мы тебя кормим, поим, славу твою множим, а ты нас к лешему, — Гнус покачал головой. — Неблагодарный ты, Кормчий. Чернобог бы не одобрил.

— Гнус.

— Молчу.

— Ты не понял, Гнус. Не поминай того, с кем не захотел бы дела иметь. Это не шутки.

Гнус враз побледнел, вытаращил глаза и его смех как ветром сдуло. Я же хохотнул, и Гнус обиделся. Понял, что я над ним просто подшучиваю. Впрочем, обиделся ненадолго и не замолчал, конечно.

Он повернулся к Бесу и начал вполголоса обсуждать, какого цвета должен быть петух для жертвоприношения и надо ли ему предварительно отрубить голову или кидать живым, и Бес отвечал с серьёзным лицом, что живым лучше, потому что мёртвый петух Чернобога оскорбит.

Рыжий молча жевал мясо и смотрел на туман.

Я жевал сомятину и думал. Гнус с Бесом веселились, и пусть веселятся. Но дело было серьёзное. То, что каторжане считают меня колдуном, — это полезно. Ночью я просто читал течение Даром и поймал ветер в изгибе русла, где он всегда закручивается. Ничего колдовского, одна работа, но им этого знать не нужно. Пока боятся — слушаются. Пока слушаются — не бузят. А после вчерашнего степняка с саблей мне было ясно: бузить они могут, и если дать слабину, всё начнётся сначала.

Пусть боятся. Так спокойнее для всех.

Снизу донёсся голос Бурилома:

— Кормчий! Хорош жрать, спускайся! Дело есть!

Я доел последний кусок, облизал пальцы и полез вниз, к Атаману.

Бурилом стоял на берегу и смотрел на наш трофей. Корабль стоял в старице и выглядел так, как выглядит корова посреди грядки — здоровый, заметный и совершенно не на своем месте. Борта торчали над камышом, мачта упиралась в небо, и даже в тумане эту пузатую дуру было видно с любого края старицы.