Книга Речной Князь. Книга 2, страница 83 – Тимофей Афаэль

Я оставил Щукаря с Дубиной доделывать новую партию костяных запалов и пошёл через Гнездо, высматривая нужного мне человека. Мимо грузно протопал Микула-кузнец, волоча на плече связку железных обручей — значит, Атаман уже загрузил кузню работой.

Из-за угла поварни выскочил вихрастый пацан. Он волок огромную, не по росту, охапку колотых дров. Ноги в растоптанных башмаках разъехались на весенней грязи, и малец с разбегу влетел прямо в меня, с грохотом рассыпав поленья.

Пацан испуганно сжался, втянув голову в плечи, явно ожидая затрещины за неуклюжесть.

— Тише, малец, не расшибись, — я мягко перехватил его за худенькое плечо, удерживая на ногах. Присел на корточки и помог собрать раскатившиеся дрова обратно в охапку, отряхивая их от налипшей грязи. — Дарье тащишь?

— Ага, Кормчий… — шмыгнул носом пацан, глядя на меня огромными глазами. — Печь гаснет, велела мухой лететь!

— Молодец, хвалю за прыть, — я похлопал его по спине. — Но под ноги смотри, река торопливых не любит. Иначе и лоб расшибешь, и дрова утопишь. Беги давай.

Он просиял, перехватил охапку покрепче и умчался к поварне.

Я же свернул к дальнему краю Гнезда, где жалась к склону покосившаяся землянка с чёрной от копоти трубой. Здесь жил Пахом. Мужик лет пятидесяти, сухой, как прошлогодняя ветка, с руками, в которые глина въелась на всю оставшуюся жизнь. Когда-то он был знатным гончаром в большом городище, но потом то ли долги, то ли чужая кровь на ноже пригнали его сюда, к речным разбойникам. Теперь он лепил для Гнезда горшки, миски и прочую нехитрую утварь.

Пахом сидел у входа на чурбаке и мерно крутил ногами гончарный круг, вытягивая из кома серой глины пузатый кувшин. Рядом, на широкой доске, сохли на весеннем солнце свежие миски.

— Здоров, Пахом, — я остановился над ним, загородив солнце.

Гончар поднял голову, щуря выцветшие глаза. Пальцы его продолжали скользить по мокрой глине, не сбивая ритма.

— И тебе не хворать, Кормчий. С чем пожаловал?

Я присел на корточки рядом с кругом и вытащил из-за пазухи кусок бересты, на котором угольком жирно вывел рисунок. Толстостенный пузатый горшок размером с три мужских кулака.

— Вот таких надо много. Штук двадцать точно. Так быстро, как только сможешь вылепить и обжечь.

Пахом остановил круг. Обтер мокрые руки о грязный передник, взял бересту. Долго вертел её, задумчиво жуя губами. Затем посмотрел на меня, и в глазах его мелькнула затаенная тревога.

— Это для чего такая лепка, Кормчий?

— Для дела. Для выживания стаи.

— Для какого такого дела горшки с такими стенками дурными? — он ткнул заскорузлым ногтем в угольный рисунок. — Тут же глины в два пальца толщиной, не меньше. Под зерно не годятся — тяжелые, руки оборвешь. Под воду тоже — горло узкое, ни налить толком, ни выпить.

— Мне эти крынки нужны, чтобы громовую смесь тула насыпать. Сделать такие сможешь?

Пахом помолчал. Снова посмотрел на рисунок, потом на меня. Облизнул сухие, потрескавшиеся губы.

— Слепить-то слеплю, Кормчий. Руки помнят, глина есть. Только вот какое дело…

Он замялся, и я увидел, как на его худой, жилистой шее нервно дернулся кадык.

— Говори прямо.

— Глину дурной силой не возьмёшь, — Пахом положил бересту на колено и развёл руками. — В ней много воды сидит, иначе она не лепится. Если сырой, толстостенный горшок в раскаленную печь сунуть — вода внутри закипит дурниной. Пар из нутра рванёт так, что разнесёт твой кувшин в пыль, только черепки горячие полетят. Я так по молодости полпечи угробил, когда торопился к ярмарке.