Книга Речной Князь. Книга 1, страница 83 – Тимофей Афаэль

— Смотри там, малёк, — сказала она спокойным голосом. — Парней не топи и сам дурную голову под топор не суй.

Она сунула руку за пазуху и достала толстый ломоть ржаного хлеба, щедро посыпанный крупной серой солью.

— На, сжуй. Чтоб вода скатертью легла.

Они не стали ждать поклонов — развернулись и быстро растворились в белом тумане, шурша подолами. Я посмотрел на шнурок. Бабьи сказки. Тряпка да камень. Но молча намотал его на левое запястье и туго затянул узел. Лишняя удача карман не тянет. Хлеб я съел в два жадных укуса — соль обожгла язык, но в груди сразу потеплело.

Я шагнул на настил. Вокруг без лишнего шума собиралась ватага. Никаких пустых смешков и грязной брани. Перед большой кровью языками не чешут — примета гнилая. Тридцать мужиков двигались как тени. Проверяли остроту топоров, тянули ремни, укладывали вдоль бортов деревянные щиты. Лица хмурые, под стать речной воде.

Я перевёл взгляд на команду. На первой банке, прямо передо мной, уже мостились Клещ и Бугай — мои загребные. Им ломать воду дурной силой и задавать такт остальным.

Гнус и Рыжий топтались у самого носа с длинными баграми. Их дело — чисто оттолкнуть нас от мели, а дальше потеть на подхвате.

Щукарь сел на рулевой подхват, в шаге от меня. Моя правая рука. Если я словлю чужую стрелу, он тут же перехватит черенок.

Простые речники из «Чёрной кости» суетились деловито, а вот Белая кость лезла на борт с ленивой вальяжностью. Десяток крепких лбов, кто в кольчугах, кто в толстых кожаных панцирях с нашитыми бляхами, расселись прямо на тюках в центре ладьи и всем видом давали понять, что деревянное весло — не их барская забота. Их пот польется, только когда зазвенит железо.

Крыв сидел на левом борту, на одном из средних вёсел. Он не смотрел в мою сторону, сверля взглядом доски под ногами, но я четко видел, как его толстые пальцы добела сдавили черенок весла.

Атаман поднялся по сходням последним. В полной броне — лучшей клепаной кольчуге на всё Гнездо, с топором за широким поясом. С непроницаемым лицом он прошел на нос, встал там и замер, вглядываясь в серое молоко тумана.

Волк встал по левую руку от него. На губах десятника гуляла вечная усмешка.

Я занял своё место на кормовом помосте. Положил ладони на стылое дерево потеси. Чутье внутри шевельнулось, заворочалось, как проснувшийся в берлоге медведь. Нервы словно проросли сквозь древесину, уходя прямо в ледяную толщу реки.

Я ждал.

Атаман стоял неподвижно еще пяток вздохов. Затем медленно повернул голову и глянул через плечо. Наши взгляды сцепились. Он коротко дёрнул подбородком.

Я набрал полные легкие воздуха. Мой голос ударил сквозь туман:

— Отдать кормовой! Нос — баграми от берега!

Гнус и Рыжий с кряканьем уперлись древками в склизкие бревна причала. Полоса мутной воды между бортом и землей начала неохотно расти.

— Правый борт — табань! Левый — полхода!

Вёсла дружно ударили в воду. Ушкуй вздрогнул, натужно заскрипел и плавно развернулся острым носом к стремнине.

— Ровно! — рявкнул я.

Ушкуй скользнул в белую мглу.

Гнездо стремительно таяло позади. Серые крыши изб, кривой частокол, печные дымки — всё это тонуло в сыром молоке, становилось блеклым призраком и исчезало без следа. Мы остались один на один с Рекой. Вокруг висела тишина, в которой гулко разносился лишь ритмичный всплеск лопастей.