Книга Речной Князь. Книга 1, страница 45 – Тимофей Афаэль

— Ты жилу перебил, — я провел здоровой рукой по глубокому задиру. — Под хорошим гребцом оно на первой же стремнине пополам хряснет. В печь. Бери новую плаху.

Парень побагровел, сжимая рукоять тесла. Ему, здоровому лбу, было поперек горла слушать команды тощего приблуды. Он уже набрал воздуха в грудь, чтобы огрызнуться, но тут над ухом грохнул рык Дубины:

— Оглох, дурья башка⁈ Сказано в печь — значит в печь! Делай как велено, не то я тебе это весло об хребет обломаю!

Подмастерье зло сплюнул в стружку, но послушно потащил испорченную заготовку в сторону.

Я продолжил мозолить им глаза до ряби. Проверял каждый срез, заставлял сострагивать лишнее, щупал баланс. Дубина первое весло вывел сам. Я положил его на вытянутый палец — оно легло идеально, ни на волос не перевесив.

— Хорошо пошло, мастер, — кивнул я.

Дубина только крякнул, но я заметил, что ему самому в радость делать правильную вещь.

К вечеру первого дня сдали четыре штуки. На второй день руки у подмастерьев привыкли к новой форме, и дело пошло спорее. Рубили до темноты, при свете лучин и лампадок. Мышцы у мужиков гудели от усталости, но дело делалось.

Я больше не ловил на себе косых взглядов. В мастерской не было «белой» или «черной» кости. Только мастер и его артель.

Поздно вечером второго дня, когда мужики уже ушли спать, Дубина остался у верстака. Он долго крутил в мозолистых руках гладко выструганное весло. Провел ладонью по изгибу лопасти, проверил баланс, словно взвешивая в уме чужую задумку.

— Век живу, — глухо сказал он в полутьме, не глядя на меня. — Всю жизнь по-старому тесал. Думал, лучше уже не выдумать, а ты пришел… и всю науку перевернул.

Он посмотрел на меня исподлобья:

— Откуда ты это знаешь, малёк? Только про духов и вещие сны не начинай. Кабы духи всё рассказывали, мы б ладьи вообще не строили.

— Не знаю, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Просто воду чую и знаю, как дерево будет ее резать.

Дубина покачал головой, хмыкнул в усы, но промолчал.

Утром работу продолжили.

На третий день мужики у верстаков уже рубили весла с азартом. Один из них подошёл ко мне, отирая пот:

— Слышь, Малёк. Если эта твоя кривуля и правда мне спину сбережет — с меня кувшин. А то от старых весел к вечеру хребет не гнется.

— Готовь кувшин, — усмехнулся я. — Грести будете легче, а идти — быстрее.

Мужик хохотнул и вернулся к верстаку.

К полудню третьего дня мы закончили последнее, четырнадцатое весло. Дубина с глухим стоном разогнул спину, отбросил скобель и окинул взглядом ряд новеньких лопастей у стены.

— Готово, — выдохнул он. Оперся о верстак, смахнул пот тыльной стороной ладони. — Четырнадцать. Сказал бы кто три дня назад, что поспеем я б ему в глаза плюнул. А ведь вытянули.

— Вытянули, мастер, и сделали на совесть.

Дубина криво усмехнулся:

— Твоя правда. Ладно, нечего любоваться. Тащим к ушкую, пока светло. Пусть Атаман видит.

Мы перенесли весла на стапель. Когда свежий ясень встал в старые уключины, ушкуй преобразился. Широкие, изогнутые лопасти смотрелись хищно. Я проверил пару штук — ходят плавно, баланс идеальный. Первая часть моего плана стала явью.

Я прошел на корму, и удовлетворение от работы как рукой сняло.

Там Щукарь с Гнусом колдовали над треснувшей потесью. Вернее, пытались скрыть халтуру: глубокая трещина у комля была просто замотана просмоленной веревкой в три толстых слоя.