Книга Речной Князь. Книга 1, страница 144 – Тимофей Афаэль

Микула работал до самой темноты без передыху: ковал, снова грел металл и снова бил. Пот заливал ему глаза, мышцы бугрились под закопченной кожей, а рубаха намертво прилипла к телу. За всё это время Волк ушел только один раз, чтобы пожрать, и быстро вернулся на место, сменив гнев на мрачное терпение.

К вечеру на верстаке лежала остывающая стальная полоса. Микула бросил клещи, вытер лицо грязным рукавом:

— Готово. На сегодня хватит. Рук не чувствую.

Он посмотрел на меня устало, но уже без вражды:

— Завтра с утра гнуть будем. А потом… потом будем колдовать с твоим «отпуском».

В его голосе явственно слышалось сомнение, но портить работу он не собирался, поскольку кузнецкий азарт всё же взял своё.

Я кивнул:

— Добро, Микула. До завтра.

— Не благодари раньше времени, — криво усмехнулся кузнец, вытирая руки ветошью. — Поглядим ещё, что выйдет: чудо или пшик.

Уже под вечер вернулся Дубина, бросив на верстак дубовую заготовку — пока еще грубую и мохнатую от заусенцев, но уже отдаленно похожую на приклад.

— Черновая, — пояснил он, оглядывая стальную полосу. — Завтра вылижу, подгоню под железо как влитую.

Я смотрел на верстак, где лежали дерево и сталь. Один день сгорел, оставалось всего два.

Микула залил угли водой, и яростное шипение пара стало сигналом к отбою. Волк наконец отлип от стены, у которой простоял весь день. Наши взгляды скрестились на короткий миг, но он так ничего и не сказал, просто развернувшись и растворившись в вечерних сумерках.

Я вышел следом за ним в сырую темноту. Ноги гудели от усталости, но спать совершенно не хотелось, ведь голова была занята завтрашним днем.

Завтра сталь либо запоет, либо сломается и моя шея сломается вместе с ней.

Мертвым — покой, а живым — война, Чаша судьбы выпита до дна.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Второй день начался затемно. Я пришёл в кузницу на рассвете, но Микула уже был там. Он раздувал горн, и лицо его в отсветах пламени казалось высеченным из камня.

— Не спится? — буркнул он вместо приветствия, ухватывая клещами стальную полосу.

— А самому? — вернул я скупое приветствие и мы ухмыльнулись друг другу.

Работа закипела. Сначала Микула нагрел заготовку до вишневого свечения и начал гнуть. Медленно, осторожно, простукивая молотком, чтобы металл не пошел трещинами. Сталь поддавалась неохотно, но вскоре на наковальне лежала изогнутая, дуга.

— Теперь закалка, — сказал Микула, вытирая пот. — Как обычно? В воду?

— В воду, — подтвердил я. — Чтобы стала твёрдой.

Кузнец снова нагрел дугу — на этот раз до алого звона — и с шипением опустил её в бадью с ледяной водой. Клубы пара ударили в потолок. Когда он вынул деталь, она была серой, покрытой окалиной, и твердой.

— Готово, — он положил остывшую дугу на верстак. Она звякнула высоко и тонко.

— Хрупкая, аж звенит. Если сейчас натянуть — разлетится вдребезги. Твой черед, Кормчий. Объясняй свою магию.

Я подошёл ближе, чувствуя, как холодок предвкушения пробегает по спине.

— Сначала нужно её очистить, — сказал я. — До блеска. Чтобы цвета видеть.

Микула кивнул и принялся драить металл. Скрежет стоял такой, что зубы ныли, но вскоре окалина сошла, и сталь засияла.

— Дальше? — спросил он, сдувая пыль.

— Теперь — отпуск. Самое сложное.

Я указал на горн:

— Положи дугу на угли. Только не в самое пекло, а с краю. Греть нужно медленно и равномерно.